На стане был один Ломакин с прислугой. Фустов поехал отвозить в Акмечеть поминки калге Ислам Гирею.

– Где наше?
– спросили сановники.

– Поминки для двадцати ближних людей, - сообщил Ломакин гостям, - переданы хану Бегадыру. Ему видней, кто у него ближний.

– Значит, мы зря лошадей гоняли?
– удивился Маметша-ага.

– То, что передано царю, - царево. А нам отдай наше.

– Да как же так?!
– удивился Ломакин.
– У нас больше нет ничего. Все отдали.

Сановники бросились на Ломакина, как моренные голодом псы. Сбили с ног, пинали, кусали, тыкали.

На стане под открытым небом громоздилась огромная медная пушка. Раздели Ломакина донага и прикрутили цепями к жгучему на морозе стволу.

Сами уехали. Слугам пригрозили: подойдете к послу - в рабство продадим. Под вечер снова прибыли.

– Поминки наши не объявились?

А у Ломакина и язык примерз к небу. Отвязали от пушки, отволокли в жарко натопленную избу и посадили на “кобылку”. К ногам привязали камни, на уши нацепили тяжелые луки.

– Россия-матушка, дай силы стерпеть! Господи, заткни мне глотку, если она заорет от боли.

Не закричал. Сомлел.

Сняли татары Ломакина с “кобылки”.

– Ну как, - спрашивают, - поумнел?

А он свое:

– Россия-матушка, дай силы стерпеть.

Маметша-ага по-русски умеет. Смеется:

– Далеко твоя матушка. Ты лучше за ночь ума наберись. Завтра опять приедем. Не найдешь наши поминки, русский воришка, ох и плохо будет. Так плохо, что даже мне, на тебя глядючи, плакать хочется.

Наутро Ломакина подвесили к потолку на веревке. Веревку привязали к большому пальцу правой руки - и на крюк.

Не закричал-таки Ломакин, русский посол, не посрамил земли Русской перед басурманами.

Потерял память, а в себя пришел от новой боли. Теперь висел он у потолка, прищепленный за запястье левой руки и за правую ногу.

Висел этак до вечера. Снимая его с крючьев, Маметша-ага с ухмылкой сказал:

– Завтра тебе велено ехать одаривать калгу Ислама.

– К Ислам Гирею уехал Фустов!

– Подарки Фустова не понравились.

– Но у меня же ничего нет! Ничего!
– крикнул Ломакин и потерял сознание.

Пред царственные очи калги Ломакина доставили на грубо сколоченных носилках. Несли свои, казаки. Тоже побитые, пограбленные, в синяках и ссадинах.

– Мой государь, самодержец всея Руси, Михаил Федорович шлет привет своему царственному брату и желает пребывать с ним в мире, - приветствовал Ломакин калгу.

Калга знал о пытках, которые перенес посол, удивлялся его живучести и твердости и потому приказал:

– Этому смелому и сильному человеку, ни разу не крикнувшему на пытках, выдерите половину бороды и отпустите с миром. Мне любопытно, будет ли он теперь кричать?

Ломакин не кричал. Его снова повезли в Бахчисарай, теперь к нуреддину. С Ломакиным отпустили едва живого Фустова.

Везли послов в санях, то снегом, то грязью. Зима в Крыму татарам под стать - ненадежная.

У нуреддина послам была та же честь. Фустова сажали на горячую железную “кобылку”.

Обещали на пытках до смерти замучить, если послы не сделают подарков женам и матери нуреддина.

Деньги в долг попросили у еврея Береки. Он русским никогда не отказывал, но такие проценты заломил, что пришлось отказаться.

Выручил дядька Бегадыровых детей, аталык 130 Осан. Ссудил Ломакину 75 рублей.

Говорил воспитатель царских детей против царя:

– Нашего хана ничем не задобрить. Посылать в Крым послов - только вашему царю досаду доставлять, а нам, простым людям, - тревогу. Так и до войны большой недолго. Поминки впредь нужно давать на размене послами. Да хорошо бы на размене Маметшу за его неправды схватить и сделать с ним то же, что с вами он тут делает.

Ломакин с Фустовым слушали, но помалкивали. Может, аталык Осан от сердца говорит, а может, слова его - ловушка.

На время о послах забыли, близилась ханская свадьба.

Из Черкессии привезли черкешенку, приехали гости, начались пиры. Ручейками в разные стороны побежали деньги. Тут Бегадыр снова вспомнил о русских послах.

Повелел им хан дать деньги двадцати его ближним людям.

Раны затягивались. Принимать новые муки сил не было. Взяли-таки послы у ростовщика Береки деньги, заплатили ближним людям царя.