— Пока нет, не в нем. Пока дело в том, что Вадим тоже был убит. Вчера я думал, что из трубки дунули, а сегодня думаю, что из детского арбалета выстрелили. Тут этих арбалетов продается — на каждом шагу. С резиновыми стрелами. Видели?

— Федор Федорович, немедленно прекратите нас расстраивать! — Это, конечно, Элеонора Яковлевна.

— Разве я расстраиваю? — удивился Федор. — Все еще впереди. Странный способ убийства, странное оружие, все очень странное. Но наш убийца тоже человек… странный.

— Ну кто, кто?

— Вероника!

— Дед, ну что такое? Что он все тянет и тянет, я больше не могу!

— Дело в том, что у нас перед глазами было не только убийство, но и еще некоторым образом…

— Что?!

— Вероника!

— Любовный роман, — договорил Тучков быстро, — вернее, даже два. Нет, три.

— Три романа? — бодро удивилась Юля.

— Один из них окончился трагически. Вадим погиб, и Галя пока… не в себе.

— Его лошадка сбросила, — пробормотала бабуся Логвинова, опять устраиваясь подремать. Глаза у нее закрывались. — Он на лошадке, а она, стало быть, его… товокнула… норовистая, видать, лошадка…

— А какие еще… романы?

Федор Тучков вздохнул с тоской и посмотрел на Марину. Как она его понимала!

— Есть еще Вероника и Павлик Лазарев и Геннадий Иванович с Оленькой.

Стало так тихо, что показалось, будто мальчишки со своим мячом ворвались прямо в директорский кабинет.

— Димон, держи!! Димон!! Да он не вратарь, а Филимонов, блин!

— Сыночек? — тихим голосом спросила Валентина Васильна. — Ты что? С этой кошкой драной… встречаешься?

Дед Генрих Янович крякнул, сорвал очки и швырнул на стол.

— Я говорил тебе, — сказал он внучке с сильным акцентом, — что из этого ничего, кроме сраму, не выйдет. Я же говорил тебе!

— А мне все равно! — вдруг крикнула Вероника. — Я его люблю!

— Любит она, видите ли! — фыркнул дед и повернулся к Марине. — Видите, что себе в голову вбила! Любовь у нее! Верите ли, специально из Москвы увез, думал, хоть отойдет здесь, так он за ней приехал!

— Павлик, — простонала Валентина Василька, — мальчик! Дак ты… за ней?! За кошкой драной?! Ты не к маме приехал?!

— Паша, скажи ей! — закричала Вероника и заплакала. — Ну, скажи ты ей! Ну, Паша!

— Чего говорить-то? — хмуро спросил тот и зашевелил своими складками. — И так все ясно. Мы с ней поженимся, и вы тут что хотите делайте. Прости, мамань. И вы тоже, дедушка.

— Да какая она тебе пара, сыночек?! Ни в огороде, ни в хозяйстве ведь ничего! Только денежки твои профукает, да еще небось и не родит!

— Мам, — сказал Павлик негромко, — ты помолчи пока. Ты мне все потом скажешь, а я послушаю. Один. Договорились?

Странное дело, но мать утихла. Рот у нее самопроизвольно открывался некоторое время, а потом она повалилась на диван и толстыми пальцами взялась за щеки — лак на ногтях почти облез.

— А че? — прошамкала бабуся Логвинова. — Чай плохо? Дело молодое, пущай их себе…

Вероника всхлипывала.

— Дед, мы встречаемся уже два года! Два! Дед, ну я же не безмозглая дура, чтобы ничего не понимать! Ну почему ты совсем, совсем!

Марина была так поражена, что не могла даже ни о чем спросить своего генерала.

Вероника и Павлик?! Господи Иисусе! Куда там старику Шекспиру с его итальянскими семьями, когда тут Павлик с Вероникой!

— Разговор, который мы подслушали с Мариной, — начал Тучков Четвертый, — как раз больше всего подходил под разговор влюбленных, которые встречаются… тайно. Я потом запутался немного, но путался недолго. Я хотел, чтобы Марина мне помогла выяснить кое-что. Я думал, что она поговорит с Вероникой, и… Она помогла мне, но в разговорах уже не было необходимости. Так вот. На корт вчера Вероника пришла в мокрых кроссовках и зачем-то три раза повторила нам, что только что встала с постели, хотя никому из нас не было дела до того, когда она встала. Тем не менее она повторяла. Как я понимаю, для того чтобы все запомнили и при случае подтвердили Генриху Яновичу, что она никуда не отлучалась и на площадку пришла прямо из номера. А она ходила на свидание. Верно?

Вероника кивнула и покосилась на своего деда. Тот сидел очень прямо и барабанил пальцами по столу.

Марина почему-то вспомнила свою мать.

Да. Все это очень нелегко. Нелегко.

Даже таким молодым нелегко.

— Потом Марина слышала, как они ссорились с дедом, и Вероника кричала что-то о том, что умрет, но я никак не предполагал, что она может умереть от любви… к Павлику.

— Так ведь никто не предполагал, — язвительно вставил Генрих Янович и пронзительно посмотрел на преступницу. Преступница вдруг ему улыбнулась дрожащей улыбкой. Дед величественно отвернулся.