Шрифт:
– Лучше? – тихо спросила старуха.
Стократ сжал кулаки:
– А что делать? Ну вот что?!
И они снова замолчали, и молчали очень долго.
– Мир мерцает, будто солнце на поверхности воды, – сказала старуха. – Струится, как туман или зыбкий песок. Раньше мне казалось, что, постигая мир, осознавая законы и противоречия, люди способны сделать наше бытие понятным. Плотным, как ткань, твердым, как камень. Определенным, как древесный срез. Теперь я в этом не уверена. Время вытекает сквозь пальцы, жизнь заканчивается… и закончится раньше, чем Обитаемый Мир.
– Тебя это радует?
– Пугает. Я собиралась после смерти прорастать травой, бежать водой, вить гнезда на ветках – я собиралась остаться в Мире. И что теперь?
– Наш мир, может, и не самый лучший, – сказал Стократ. – Но в нем есть… вещи, которые не должны без следа исчезнуть.
Старуха молчала, и смотрела внимательно.
– Это случилось за год до того, как я в первый раз встретил Мир и заснул под вресенем, – сказал Стократ. – Уже отгорели пожары в Лесном Краю, но Вывор был еще цел… Мир шел восемнадцатый год, она жила взаперти, но я не знал об этом и тревожился совсем о других вещах… Слушай.
Глава третья
Язык
– Теперь покажите, чему научились. Того, кто лучше всех справится, буду учить дальше, а остальным – до свидания. Идите сюда, перед всеми открыто позорьтесь или хвалитесь, по заслугам и честь!
– Да уж, по заслугам, – пробормотал под нос унылый Хвощ. – Эх, чувствую, мать мне устроит учение…
Шмель молча поднялся на широкий помост, с которого обычно объявляли новости, а теперь здесь был выставлен стол – широкая доска на двух бочках, с въевшимися пятнами от пивных и винных донышек. Вереницей подтянулись и встали у стола шестеро ребят от двенадцати до шестнадцати, проучившиеся кто год, кто полтора. Шмель занимался меньше всех – восемь месяцев.
– Готовы? – учитель возвысил голос.
– Мастер, я язык обжег, – тихо сказал Плюшка. – И у меня нос сопливый. Нюх потерялся.
– Уходи. Зачем ты мне сдался с сопливым носом.
– Мастер, я просто язык обжег…
– Ну-ка, тихо все!
Толпа, окружавшая помост, притихла. Здесь были друзья и родственники учеников, братья и сестры, соседи и приятели. Отдельно, на вынесенном из трактира кресле, восседал Глаза-и-Уши – личный княжеский советник. Он был немолод и сухощав, прозвище приросло к нему намертво, и настоящего имени никто не помнил.
Матери и отца Шмеля не было, конечно, у помоста. Там, далеко на перевале, они не могут оставить трактир; Шмель поежился. Отец отпустил его учиться с единственным условием: стать мастером, сделаться уважаемым человеком в Макухе. Ремесло языковеда отец не ценил, но положение в обществе – очень.
Все эти восемь месяцев Шмель не думал ни о чем, кроме учебы. Не гулял ни на одном поселковом празднике. Ни разу не просился домой, проведать родных. Тина, дочь хозяина таверны, где Шмелю позволили жить, говорила: этот парень постигает языкознание, будто жених невесту в первую брачную ночь. Шмель не мог судить насчет невесты: он еще не целовался ни с кем. Он учился, как плыл в быстрой воде, боясь остановиться, и вот доплыл до испытания…
Лишь бы не подвел язык.
На столе стояли рядком простые керамические кувшины с узкими горлышками. Учитель поманил пальцем высокого Лопуха, старшего из учеников, уже взрослого:
– Какой?
Выбирать было особенно не из чего – кувшины казались одинаковыми, разве что чистили их в разное время и с разным усердием. Лопух указал на тот, что был с надтреснутой ручкой. Мастер плеснул в стакан густой жидкости тыквенного цвета:
– Пробуй.
Лопух глубоко вздохнул. Принял стакан дрогнувшей рукой, поднес к губам, понюхал, раздувая ноздри. Смочил рот; вся площадь притихла.
Лопух глотнул смелее. Раздувая щеки, покатал жидкость во рту. На лице его было написано такое усилие, будто парень тянул из болота увязшего по уши осла.
– Ну-ка? – мастер решил, что времени прошло достаточно.
– Движется, – обреченно сказал Лопух.
– Кто движется?
– Можно еще попробовать?
Мастер подлил ему жидкости из того же сосуда, парень набрал полный рот и так застыл. Девчонка, считавшая себя Лопуховой невестой, пробилась к самому помосту и глядела снизу вверх умоляющими глазами.
Наконец, Лопух шумно сглотнул.
– Ну-ка? – ровным голосом повторил мастер.
– Идет, – пролепетал парень, облизывая губы. – Он идет. Шагает.
– Почти два года тебя учу, – сказал мастер с сожалением. – Пустое дело.
– Нет, мастер, я понял – идет…
– Идиот! Смысл послания – «Дорогу одолеет тот, кто сделает первый шаг»! Ступай, Лопух, домой, не позорь меня перед людьми!
Девчонка-невеста закрыла лицо ладонями. Лопух переступил с ноги на ногу, будто очень важно было, правой или левой делать первый шаг – вспять, вниз, из учеников языковеда в батраки или лесорубы.