Она посмотрела на него снизу вверх, шлепнула по воде ладонью и сказала:

– Вы умный. Умный и человечный… и давайте купаться.

С этими словами она вдруг погрузилась до подбородка и… поплыла. Над поверхностью воды виднелась только ее голова и оранжевые в электрическом свете плечи.

– Послушайте, да вы же умеете плавать! – удивленно воскликнул Сергей.

Она вернулась к тому месту, откуда поплыла, и стала на ноги.

– Вы же умеете плавать, – повторил он.

– При условии, что дно близко и я в любую минуту смогу его нащупать. И еще – когда рядом надежный человек. Вы смогли бы спасти меня, если бы я стала тонуть?

– Конечно. У меня по плаванию первый разряд.

– Вот видите. Я так и думала, что вы сможете вытащить.

Потом, уже на трамвайной остановке, она спросила его, о чем давно хотела спросить, но не решалась:

– Почему вы – один?

– Вы хотите знать, почему я разошелся с женой?

– Да. Я так и хотела спросить.

– Вещи лучше всего называть своими именами.

По тону голоса Галина поняла, что ему неприятна эта тема.

– Если вам… – начала она, но он не дал ей закончить.

– Нет. Но это очень длинная и до обидного банальная история.

– Это всегда трагедия, – тихо проговорила она, – и, как правило, трагедия для обоих.

– Вы правы. Это всегда трагедия, хотя иной раз она выглядит как мелодрама.

Галина смотрела не на него, а на огни моста Космонавтов, спросила чуть слышно:

– Кто кого оставил – вы ее или она вас?

– Она, конечно.

– Почему – конечно?

– Я бы никогда не решился.

– Вы долго были вместе? – спросила она, и Сергей не понял, чего больше в ее голосе – укора или сочувствия.

– Долго, – ответил он. – Очень долго. Десять лет. – Лицо его подернулось грустью, он потер переносицу, словно хотел разгладить углубившиеся складки на ней.

– Вам жаль? – спросила она, чувствуя, что так нельзя, что надо остановиться.

– Конечно, жаль, – тихо, с неприкрытой грустью сказал он. – Десять лет – большой кусок жизни.

– Вы любили ее?

Он не ответил.

– Вы любили ее? – уже с какой-то упрямой настойчивостью спросила она, чувствуя, что внутри все сжимается от этого ненужного упрямства.

– Если я вам скажу, что у меня до нее никого не было и после нее тоже, не поверите?

– Поверю, – обрадованным шепотом ответила она и, превозмогая спазму в горле, предложила: – Пойдемте пешком, а?

Они шли сначала молча, думая каждый о своем. Потом опять разговорились. О разном – о литературе, о плавнях, о рыбалке… И о любви.

– Мне нравится ваша любовь, – сказала она.

– Откуда вы знаете мою любовь?

– Из ваших книг. Всегда можно разобраться, где писатель говорит о себе, а где о постороннем. Так вот, мне нравится именно ваша любовь.

– Что вам нравится в ней? – спросил он тихо, словно боялся вспугнуть что-то очень робкое, которое рядом и которое легко спугнуть.

– Она до краев человеческая. Мне кажется, что именно так сильные и чистые люди любили и сто лет назад, и две тысячи и будут любить через пять тысяч лет. Я не признаю другой. Сколько жизней искалечили невежды, которые пытаются навязывать любовь, вытканную на их фарисейской канве. – Она замолчала. Он внимательно смотрел на нее и тоже молчал. – Мне кажется, что в человеке самое человеческое – это любовь. У ваших героев она такая. Вы не подумайте, пожалуйста, что я плету все это в какой-то горячке.

Она замолкла. Потом спросила настороженно и тихо:

– Вам не смешно?

– Почему должно быть смешно?

– Мне кажется, что кто-то уже говорил так, а я не знаю кто.

– Разве это важно?

– Очень! Я всегда стараюсь дословно запоминать все, что мне понравилось и у кого-то. Нет ничего зазорного в том, что ты повторяешь чужие мысли. Неважно, кто он, писатель, поэт или философ. Или твой добрый знакомый… или твой друг… Но когда забываешь кто…

– И это неважно, – сказал он.

– Нет, важно. Потому что присваивать себе чужие мысли – все равно что воровать. И не безделушки какие-нибудь, а жемчужины, которым и цены-то нет.

– Пустое. Каждый из нас что-то проповедует, за что-то борется и радуется, когда у него много единомышленников. И то, что я сказал сейчас, тоже, наверно, кто-то уже говорил. Может быть, даже не один. И не беда, если я не знаю их имен, если повторяю их мысли своими словами. Это даже лучше, если своими словами.

– Почему лучше?

– Человечество не родилось, обремененное мудростью. Она приходила к людям постепенно. И каждая мудрая мысль, чтобы стать более доходчивой, шлифовалась годами. Десятилетиями. Веками. Пока не облекалась наконец в совершенную форму.