Шрифт:
— Это он снял... Он! Вон он... Вы за ним, madame, бегите... Вон он!
Выбирается первое попавшееся, но непременно одиозное имя и по следам его и посылают человека. Поди-ка, проверь! Поверит, кинется в сторону, и шум прекратится и прекратятся пренеприятнейшие разговоры о роли [885] [...] Немировича в деле того же «Мольера» и многих других делах, о работе Горчакова, а, главное, о своей собственной работе!
Звезды мне понравились. Недурно было бы при свете их сказать собеседнику так:
885
Зачеркнуты слова: «...Станиславского в деле „Мольера“».
— Ах, как хороши звезды! И как много тем! Например, на тему о «Беге», который вы так сильно хотели поставить. Не припомните ли вы, как звали то лицо, которое, стоя в бухгалтерии у загородки во время первой травли «Бега» говорило лично автору, что пьеса эта нехороша и не нужна?
Тут бы собеседование под звездами и кончилось!
__________
Но, нет, нет, мой друг! Не нужно больше разговаривать. Не мучай себя, и не утомляй их. Скоро сезон, им так много придется врать каждый день, что надо им дать теперь отдохнуть. Все это мелко. Я и сам поддался этому вдруг. Сказалась старая боль! Обещаешь не разговаривать?
Но вот что я считаю для себя обязательным упомянуть при свете тех же звезд — это [то], что действительно хотел ставить «Бег» писатель Максим Горький. А не Театр!
Я случайно напал на статью о фантастике Гофмана [886] . Я берегу ее для тебя, зная, что она поразит тебя так же, как и меня. Я прав в «Мастере и Маргарите»! Ты понимаешь, чего стоит это сознание — я прав!
Обрываю письмо и вычеркиваю слова о Станиславском. Сейчас о нем не время говорить — он умер.
886
Речь идет о статье И.В. Миримского «Социальная фантастика Гофмана», которая была опубликована в журнале «Литературная учеба», 1938, № 5. Этот выпуск журнала в архиве сохранился. Булгаков проявил к этой статье очень большой интерес. Вся она испещрена его подчеркиваниями и пометами. Очевидно, он нашел много родственного в принципах творчества с выдающимся немецким писателем. Привлекло его в статье прежде всего то обстоятельство, что Гофман не был понят и оценен отечественной критикой. Булгаков подчеркнул, например, следующие строки о Гофмане: «[...] цитируются с научной серьезностью подлинные сочинения знаменитых магов и демонолатров, которых сам Гофман знал только понаслышке. В результате к имени Гофмана прикрепляются и получают широкое хождение прозвания, вроде спирит, теософ, экстатик, визионер и, наконец, просто сумасшедший.
Сам Гофман, обладавший, как известно, необыкновенно трезвым и практическим умом, предвидел кривотолки своих будущих критиков...»
Из многих подчеркнутых Булгаковым строк и даже абзацев приведем некоторые.
«Стиль Гофмана можно определить как реально фантастический. Сочетание реального с фантастическим, вымышленного с действительным...»
«[...] Если гений заключает мир с действительностью, то это приводит его в болото филистерства, „честного“ чиновничьего образа мыслей; если же он не сдается действительности до конца, то кончает преждевременной смертью или безумием».
«Он превращает искусство в боевую вышку, с которой как художник творит сатирическую расправу над действительностью».
«Смех Гофмана отличается необыкновенной подвижностью своих форм, он колеблется от добродушного юмора сострадания до озлобленной разрушительной сатиры, от безобидного шаржа до цинически уродливого гротеска».
Твой М.
62. 8 августа, 38 г. Днем.
Дорогая Люсенька!
Вчера ночью получил твою открытку от 6-го и в ней кой-чего не понял [...] [887]
Появление Дмитр[иева] внесло форменный ужас в мою жизнь. Кихот остановился, важные размышления остановились, для писем не могу собрать мыслей, в голове трезвон телефона, по двадцать раз одни и те же вопросы и одни и те же ответы. Его жаль, он совершенно раздавлен, но меня он довел до того, что даже физически стало нездоровиться!
887
Далее значительная часть текста письма тщательно закрашена Е.С. Булгаковой тушью.
Сегодня вечером он уезжает в Ленинград, добившись здесь, благодаря МХТ, приостановления своего дела, что, надеюсь, приведет к отмене его переселения. Уехать он должен был вчера, но его вызвали для оформления траурного зала в МХТ.
Я сделал все, что мог, чтобы помочь ему советами и участием, и теперь, признаюсь тебе, мечтаю об одном — зажечь лампу и погрузиться в тишину и ждать твоего приезда.
Кошмар был, честное слово! Спешу кончить письмо, чтобы отдать его Настасье.
Итак, ты выезжаешь 14-го? Очень хорошо. Нечего там больше сидеть. Ку, если не трудно, закажи порошки от головной боли, привези. Волнуюсь при мысли, что вам трудно будет с поездом. Сдай, что можно, в багаж!
В голове каша! Целую тебя крепко! Жду!
Твой М.
63. 9 августа, 38 г.
Дорогая Люси!
У меня первое утро без Дм[итриева]. Что это за счастье, ты не поймешь, так как не была в кошмаре, о котором подробно расскажу при свидании. Достаточно того, что у меня началась полная бессонница. Уехал он, сказав, что на днях появится вновь, и я серьезно озабочен вопросом о том, как оградить свою работу и покой. Всему есть мера!
Впервые за это время хорошо заснув, был сегодня разбужен cu~nad'ью [888] , появившейся с двумя ящиками рано утром. Она унеслась быстро, оставив мне эти ящики и головную боль. После этого мне пришлось позвонить к ней, чтобы узнать число, когда ты выезжаешь. Поговорив с Кал[ужским], я уж хотел положить трубку, как получил к телефону cu~nad’y, которая стала мне быстро и неразборчиво рассказывать что-то о варенье и о каком-то русском масле и что-то приказывать с ним сделать, чего я, конечно, не сделаю, так как, чуть-чуть отодвинув трубку, перестал слушать эту белиберду.
888
cu~nada — свояченица (исп.)
Итак, ты выезжаешь 14-го и деньги у тебя есть? (Ольга сказала, что есть.) Счастлив, что скоро увижу тебя. Я с глубокой нежностью вспоминаю, как ты охраняла мой покой в Лебедяни.
Сейчас дело идет к полудню, а Настасья куда-то провалилась, чего с ней никогда не бывало. Уж не случилось ли с нею чего-нибудь? Ну, ничего, сегодня будет еще больной день, а завтра, верю, удастся вернуться к Кихоту. Начну его переписывать.
Вот пришла Настя! Все в порядке.
Как ты понимаешь, я нахожусь под впечатлением смерти Константина [889] . И все раздумываю, раздумываю. А так как мысли мои тяжелые, навязчивые о литературной судьбе, о том, что сделал со мною МХТ, то, чтобы перевести их на другие рельсы, приведу тебе несколько картин, сопровождающих смерть.
889
Имеется в виду К.С. Станиславский.