Я разглядел мозаичные цифры, украшавшие каждую колонну, и темную пирамиду мусорных баков у стены. Потом мы снова въехали в тоннель, и станция исчезла как забытый сон.

Я сошел на следующей остановке под названием «Двадцать третья улица», поднялся вверх по лестнице, перешел дорогу, снова спустился в метро и за пятнадцать центов купил новый жетон. На платформе несколько человек дожидались поезда из центра. Я принялся рассматривать плакат с новой Мисс Рейнгольд, [50] которой кто-то ручкой пририсовал усы. Поперек ее лба красовалась надпись карандашом: «Сохраним здравый рассудок!».

Подъехал поезд с табличкой «Бруклинский мост», и все, кто был на станции, исчезли в вагонах, кроме старушенции, переминавшейся с ноги на ногу в дальнем конце платформы. Я прогулочным шагом двинулся в ее сторону, с притворным интересом рассматривая веселого джентльмена, получившего работу благодаря «Нью-Йорк Таймс», и симпатягу-китайчонка, уплетающего ломоть ржаного хлеба.

Старушенция не обращала на меня никакого внимания. На ней было поношенное пальто, на котором не хватало нескольких пуговиц, а в руках она держала хозяйственную сумку. Краем глаза я видел, как она вскарабкалась на деревянную скамейку и принялась вывинчивать лампочку.

К тому моменту, как я добрался до нее, она уже слезла и упрятала свою добычу в сумку.

— Напрасно вы мучаетесь, — сказал я. — Эти лампочки все равно не годятся: у них у всех резьба в другую сторону.

— Не понимаю, что вы такое говорите, — ответствовала старушка.

— Министерство транспорта специально везде ставит такие лампочки с обратной резьбой, чтобы их не таскали. В обычный патрон их не ввинтишь.

— Что вы такое придумали, не понимаю. — Старушка, не оглядываясь, поспешно ретировалась на другой конец зала. Я дождался, пока она скроется за дверью дамской уборной, и стал спускаться по узкой металлической лесенке у края платформы. Мимо с ревом пролетел экспресс.

Вдоль рельсов пролегла тропинка, ведущая в темноту. В этой темноте на большом расстоянии друг от друга, указывая путь в тоннеле, слабо горели маломощные лампочки. Между поездами было очень тихо, и я спугнул нескольких крыс, порскнувших мимо меня по усеянной шлаком балластной подушке.

Тоннель был похож на бесконечную пещеру. С потолка капала вода, грязные стены заросли слизью. Прошел местный поезд из центра. Я вжался в липкую стену и смотрел в яркие окна, пролетающие у самого моего лица. Маленький мальчик, уткнувшийся носом в стекло, вдруг увидел меня. Скучное личико озарилось удивлением, он поднял было пальчик, указывая на меня, но поезд уже умчал его.

Мне казалось, что я прошел уже много больше, чем пять городских кварталов, разделяющих две станции. Иногда попадались ниши с трубами и железными лестницами, ведущими наверх. Я поспешно шел вперед, сунув руки в карманы, чувствуя успокоительное прикосновение шершавой рукояти револьвера с резными шашечками.

Вдруг в десяти метрах от меня возникла лестница, ведущая на платформу. Закопченная плитка поблескивала, как посеребренные луной развалины храма. Я замер на месте и затаил дыхание. Сердце колотилось об «лейку». Где-то впереди раздался детский крик.

Эхо повторило его. Я долго прислушивался. Похоже было, что крик доносится с противоположной платформы. Перебраться через четыре пары рельсов — задача не самая простая. Я задумался было, не безопасней ли будет посветить фонариком, но вспомнил, что фонарик остался дома.

Двойные ленты рельсов отражали свет далеких фонарей. Несмотря на темноту, я разглядел ряды железных балок, похожих на черные стволы деревьев в полуночном лесу. Чего я не видел, так это собственных ног, зато коварное присутствие во мраке контактного рельса с бегущим по нему электричеством ощущал великолепно.

Послышался шум приближающегося поезда. Я обернулся и посмотрел в жерло тоннеля. С моей стороны путей все было чисто. Шел местный из центра. Когда он пролетал мимо заброшенной платформы, я воспользовался случаем, под его прикрытием пробрался между балок и перешагнул через два контактных рельса. Потом, ступая по шпалам, я пошел вдоль полотна, по которому ходит экспресс из центра.

Снова раздался шум. Я обернулся и обомлел: по тоннелю на меня летел поезд. Я шагнул между балок, разделяющих магистральные пути, мельком гадая, заметил ли меня машинист. Поезд промчался мимо, воя и стреляя искрами из-под грохочущих колес, словно рассерженный дракон. Я перешагнул через последний контактный рельс и взобрался на противоположную платформу. Все звуки потонули в оглушительном шуме. Когда четыре красных огонька заднего вагона мигнули в последний раз и погасли, я уже стоял, вжавшись в холодный кафель стены.

Детский плач затих, или же его не было слышно поверх монотонного гудения голосов. Казалось, что слова не имеют смысла, но из книг, прочитанных сегодня вечером, я знал, что это вывернутая латынь. Значит, к началу службы я опоздал.

Я достал револьвер и медленно пошел вдоль стены. Впереди виднелось пятно слабого, размытого света. Скоро я различил странные тени, мечущиеся в холле, служившем некогда входом на станцию.

Турникеты и пропускные воротца из холла давным-давно убрали. Из моего угла мне видны были толстые черные свечи, прилепленные вдоль внутренней стены. Если у них тут все по правилам, то свечи должны быть сделаны из человеческого сала, как те, что я нашел у Мэгги в ванной.