Торжественный гром оркестра накрывали сорок сороков московских колоколен. Ничего не было слышно, но в разинутых ртах читались славицы. Иноземные кони шарахались от лежавших в пыли толп. Люди на краткий миг поднимали освещенные благоговением лица. Словесные обрывки составлялись:

– Здравствуй отец наш родной, государь и великий князь Димитрий Иоаннович, Богом спасенный для нашего благоденствия! Сияй и красуйся, о солнце России!

Димитрий оглядывался на Мнишековскую родню, стыдился низменного варварства происходящего и, сорвав голос, кричал, чтобы встали с колен, не унижали человеческого достоинства. Кто слушал его?! Его приказы встать еще более умиляли. Ему бы целовали руки, если б он убивал подданных.

Вдруг, когда Димитрий переехал Живой мост и уже готовился въехать в Москворецкие ворота, взвился полуденный вихрь. Плавучие мостки закачало. Всадники припали к конским гривам, стараясь усидеть. Пыль вилась столбами. Сорванная листва, ветки били в лицо. Произошло замешательство. Суеверные московиты в ужасе закрестились:

– Спаси нас, Господи, от беды, Это худое предзнаменование для Димитрия.

Плохое предзнаменование для России видеть было бесполезно, хорошее исключением приключалось.

Клир ждал царя при Лобном месте. Димитрий спешился, правильно приложился к иконам. Все же злые русские языки отметили заученность движений, немосковскость в приложении головы к святыням. Целуя лики, он забывал целовать оклады. Ревниво наблюдавшие за претендентом папские посланцы, приободренные отсутствием патриарха, наоборот, засомневались в успехе бенефиций. Православное благочестие Димитрия им увиделось искренним. Принц истово, не для вида, прикладывался к Владимирской и Казанской богоматерям. Не действительно ли раскрытой душой отдавался он вере вскормившей земли? Слезы лились. Острый кадык ходил от рыданий. Блудный сын, некоторое время Димитрий не способен был говорить. Подглядывавшие иноземцы с неудовольствием приметили и неумение Димитрия держать себя вельможно. Димитрий держался «недостойно», словно простолюдин, давший обет изможденному страданием славянскому Богу, его вымороченным бледным святым и чудотворцам. Глумливо - варварское непостоянство ума! Ведь его же в католичество крестили! – раскидывали умом приехавшие с войском нунции, легаты и ксендзы.

Русских оттолкнул выговор Димитрия. Он говорил верно, но не по-московски, с еле уловимым, непонятной местности акцентом. Его оправдали: вырос на чужбине, безотцовщина! Сопоставления с отцом витали в воздухе. Об Иоанне уместно помнили лишь хорошее. Ни казни, ни покорения или угрозы покорений русских городов. Ни баб, ни юношей. Посмотрим, как сын, а отец суров был к Ливонщине. Опричнина опасной была исключительно мздоимцам-боярам, а как расширил он Русь до устья Волги и Сибирью! И хотя частный человек мало поимел от Иоанна Васильевича, кроме столичных раздач, его внешние южные и восточные успехи зажигали национальное самоуважение. Гордость бывает вместо хлеба.

Двери храма Успенья раскрыты. Царь Димитрий входит в них, но вот незадача – толпа иноземных зрителей, не срывая шапок, не крестясь, валит вслед. Пройдя храм, он поворачивал в Архангельский собор, словно не найдя, чего искал, не зная, где. Вот могила отца и брата. Претендент, рыдая, пал на камень гроба:

– О, любезный родитель, почто оставил ты меня в сиротстве и гонении?! Со святыми твоими молитвами (загробными?) я жив и торжествую.

– То истинный Димитрий! – шуршало меж колеблющихся Фом.

В Золотой палате Димитрий, не колеблясь, воссел на трон отца.

После милостивого приема первые бояре вернулись к народу на Красную площадь. Богдан Бельский поднялся на Лобное место, снял с себя образ святого Николая Чудотворца, поцеловал со страстью:

– Слава Господу, сын Иоаннов спасен!

Народ отвечал:

– Многие лета государю нашему Димитрию. Да сгинут враги его!

Теперь все на Москве стали Димитрию друзья или опасались выглядеть не друзьями.

Из ворот вышли стольники и кравчие с вином в ведрах, закускою на закрытых блюдах. Расставили на расчищенные торговые столы. Зашумел пир. Он был как нельзя кстати: вино разграбленных Годуновских подвалов кончилось, головы трещали, а польские обозные напитки дарма попробовали впервые. Пили и на Соборной площади, во дворцах, домах. Владельцы потчевали слуг. Столицу охватили недельные сатурналии. Чернь не брала в ум, что дурного сделал Годунов. То, что он был не природный царь, настолько умаляло любые его заслуги, что в лепешку бились, накручивая ненависть. Всем с пьяной очевидностью казалось: при Борисе жили как в аду. Он и воздух насытил миазмами. Проклинали застольную молитву в Борисову честь Борисом и установленную. Так Богу молились скороговоркою, спеша в рот с ложкою. Ну, а щенка Федьку Годунова не успели понять. Иоаннова строгость была на устах. Подсознательно народ ждал, чтоб его выпороли. За глаза просили Димитрия навести порядок в природой не предназначенной для порядка земле.

Пока объявляли амнистии. В первую голову Нагим вернули право проживать в столице, чины и достояние. Михайла Нагой, единственный не признавший в голос самоубийство царевича, организатор угличского мятежа, получил сан великого конюшего. Брата Михайлы, трех его племянников, двух Шереметьевых, двух князей Голицыных, Долгорукого, Татева, Куракина и Кашина произвели в бояре. Удаленного Борисом дьяка Василия Щелкалова и других – в окольничие. Князя Василия Голицына назвали великим дворецким, Богдана Бельского – великим оружничим, князя Михаила Скопина-Шуйского – великим мечником, князя Лыкова-Оболенского – великим кравчим, думского дворянина Гаврилу Пушкина – великим сокольничим, дьяка Сутупова – великим секретарем и печатником, думского дьяка Афанасия Власьева – великим секретарем и народным подскарбием, то есть – казначеем. Великие чины – по польскому образцу. Трое, два поляка Бучинских и Петр Басманов стали тайными статс-секретарями.