Шрифт:
Самое трудное - написать обо всем маме. Как она испугается, как будет плакать! Но что же делать, если ты твердо знаешь, что твое место здесь, а не там.
И Марьям почти увидела перед собой первые строчки этого страшного письма, написанные ее собственной рукой, крупным и не совсем ровным почерком.
«Мамочка, дорогая, прости меня, я не могла иначе! Чуть только я попала сюда, на фронт, сразу же поняла, что тут мне и надо остаться. Я должна быть здесь и делать то дело, которое сейчас нужнее всего…»
– Мы принимаем ваши машины и клянемся драться на них до последней капли крови и победить врага!..
Отчетливый и ясный голос Кравченко как будто разбудил ее и помешал дописать в мыслях начатое письмо.
– По машинам!
– скомандовал тот же голос.
И несколько голосов раскатисто и дружно подхватили:
– По машина-ам!
Загремели моторы, и по сигналу, одна за другой, гуськом, машины двинулись к фронту.
Делегаты махали им вслед руками. А танки, гремя и лязгая гусеницами, уходили все дальше. Отсюда начинался их боевой путь, полный опасностей и героического труда.
На другой день, утром, делегация выехала с фронта обратно на Урал. Одним человеком в ней стало меньше. И этот человек был уже не делегатом уральских рабочих, а санинструктором взвода разведчиков в полку Дзюбы.
3
– Марьям!
Марьям оглянулась. Рядом с ней стояла Ольга Михайловна. Она казалась собранной, спокойной, даже в самой манере держаться у нее появилось что-то иное, твердое. Она совсем не напоминала ту женщину, которая предавалась тяжелому и одинокому раздумью в пустой и темной комнате.
Увидев ее, Марьям обрадовалась. Теперь ее и Ольгу Михайловну связывали новые узы. Как хотелось бы, чтоб они были вместе!
– Ольга Михайловна, я остаюсь!
– сказала она.
– Где?
– Здесь! На фронте! Буду санинструктором!..
Ольга Михайловна покачала головой:
– Упорная ты. Ну как? Нашла своего Федю?
– Нашла.
– Где? В госпитале?..
– Нет! Он уже снова в разведку ходил. Взял пленного. Я сама видела, - быстро сказала Марьям, боясь, что Ольга Михайловна ей не поверит, - как он его в штаб привез. Говорят, офицер. И с важными бумагами.
Ольга Михайловна помолчала, посмотрела куда-то вдаль, на околицу станицы, где, тяжело переваливаясь на неровностях дороги, прошел бензозаправщик.
– А я ведь тоже в штаб фронта уже не вернусь, - сказала она.
– Куда же вы?
– Еду в штаб Коробова за назначением. Попросилась в полк.
– Хорошо бы туда, где и я, - сказала Марьям.
– Посмотрим… А хочешь, Марьям, - вдруг оживилась Ольга Михайловна, - взглянуть на моего сына?
– Где он?
– Здесь, неподалеку. Я уже у него была. Сейчас он возится с танком, а через полчаса будет свободен.
– Пойдем, - сказала Марьям.
Они медленно пошли через всю станицу. У Марьям еще не было шинели. Но как только все решилось и она перестала думать о возвращении, ей стало легче. Ольга Михайловна также перестала быть для нее просто знакомой, возникали новые связи, новые отношения.
– Теперь я буду уже звать вас не Ольга Михайловна, а товарищ майор, - улыбнувшись, сказала Марьям.
– Ну, это глупо, - сказала Ольга Михайловна.
– Со мной эти формальности ни к чему. Они, конечно, нужны, но не между нами… Я постараюсь, чтобы ты была поближе ко мне.
– Как бы это было хорошо!
– Товарищ майор! Товарищ майор!..
– крикнул совсем близко какой-то голос, и тотчас, выскочив из-за полуразвалившегося плетня, к ним со всех ног бросился молодой танкист.
– Вот и Валька, - сказала Ольга Михайловна.
Валентин держал в руках какой-то сверток. Расстегнутый шлемофон крепко облегал голову и щеки. В военной форме Валентин казался намного старше того юнца, который был изображен на фото. Это был невысокий крепыш с веселым взглядом небольших светлых глаз.
– А я достал тебе энзе, мать, - сказал он, протягивая ей сверток.
– Тут консервы, колбаса и даже шоколад…
– Зачем это мне?
– сказала Ольга Михайловна, беря у него сверток. Ей была приятна эта забота.
– Ну, ну, не спорь.
Он посмотрел на Марьям, и в его взгляде что-то дрогнуло. Марьям невольно опустила глаза.
– Познакомься! Это Марьям!.. Мы теперь с ней будем служить вместе… Да не смотри ты так на нее… Эта девушка не про тебя.
– Почему?
– засмеялся Валентин.
– Ты, мать, заранее не решай… Правда, Марьям?