Я думаю о том, что только что сказал, и понимаю, как глупо было отпускать такую дурную шутку. Но с другой стороны – что ни скажешь мертвому офицеру, которого только что убил один из его подчиненных, все одно выйдет страшно неловко.

Мы со Стропилой бегом догоняем отделение.

Мы топаем мимо благовонных лотосовых прудов, через ухоженные сады, через мостики, ведущие от одной изящной пагоды к другой.

Со всех сторон над прекрасными садами невидимые вертолеты огневой поддержки врываются в этот мир и спокойствие, как собаки, устраивающие драку в церкви.

Ковбой поднимает правую руку. Отделение останавливается. Алиса указывает пальцем на улицу с большими особняками.

Ковбой глядит на меня, потом на отделение. Ковбой отводит меня в сторону. Отходим вперед на несколько шагов.

– Этот снайпер начал стрелять по нам на гуковском кладбище. Ребята из первого первого сказали, что в императорском дворце нашли золотые слитки. Они утащили все, что могли унести, поэтому мы собирались засувенирить что осталось.

Ковбой протирает глаза от пота.

– С.А.М. Камень шел в голове. Снайпер отстрелил С.А.М. Камню ступню. Отстрелил напрочь. Ребята из отделения «Отморозки» пошли его вытаскивать, один за другим. Снайпер и им ступни поотстреливал. Мы укрывались за могилами, такими круглыми могилками, как бейсбольные холмики, а девять наших хряков лежали на улице...

Ковбой вытаскивает из заднего кармана красную бандану и протирает потное лицо.

– Мистер Недолет не пускал нас за ними. Ему самому было хреново от этого, но он нас не пускал. Затем снайпер начал отстреливать пальцы на руках, на ногах, уши – и так далее. Ребята на дороге плакали, молили о помощи, мы все рычали как звери, но Мистер Недолет удерживал нас на месте. Потом Зверодер пошел их спасать, а Шкипер схватил его за воротник и ударил по лицу. Зверодер так взбесился, что я думал, он нас всех перестреляет. Но прежде чем он успел что-либо сделать, снайпер начал всаживать пули в ребят на улице. Он промахнулся всего пару раз. Он разнес С.А.М. Камню голову, а потом всадил по пуле в голову каждому. Они все стонали и молились, а потом стало тихо, потому что все они умерли, и мне показалось, что и мы все умерли...".

Я не знаю, что сказать.

Ковбой сплевывает, лицо как камень в испарине.

– Когда СВА отошли, служаки послали арвинских Черных Пантер на захват Запретного города. Блин. Здесь никого не осталось, только отделения тыловой охраны. Мы долбили СВА, они долбили нас, а потом служаки послали вперед арвинов, и типа чертовы эти арвины все и сделали. Мистер Недолет сказал, что это их страна, сказал, что мы тут только помогаем, сказал, что это позволит поднять боевой дух вьетнамского народа. В жопу весь этот вьетнамский народ. Дикие кабаны из крутой, голодной до боя роты «Отель» водрузили американский флаг. Как на Иводзиме. Но какие-то крысы из офицерья заставили его снять. Собаки вынуждены были поднять этот вонючий вьетнамский флаг, желтый такой – самый подходящий цвет для этого трусливого народца. Нас в этом городе кладут как на бойне, а мы не можем даже этот долбанный флаг водрузить. Я уже не в силах эту хренову службу дальше тащить. Я обязан вернуть своих обратно в Мир в целости и сохранности.

Ковбой закашливается, сплевывает, вытирает нос тыльной стороной ладони.

– Под огнем не найдешь людей лучше них. Лишь бы кто-нибудь в них гранатами кидался до конца их дней... Я в ответе за этих парней. Я не могу послать своих людей,

чтоб они взяли этого снайпера, Джокер. Я могу все отделение положить.

Дожидаюсь конца ковбоевского рассказа и говорю: «По мне, так это твоя личная беда. Ничего посоветовать не могу. Будь я человек, а не морпех, тогда, может быть, и сказал бы чего-нибудь». Чешу подмышку. «Ты здесь главный. Ты тут сержант, и ты отдаешь приказания. Ты принимаешь решения. Я бы никогда так не смог. Никогда бы не смог командовать стрелковым подразделением. Хрен там, брат. Для этого яйца нужны, а у меня таких нет».

Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.

– Ты прав, Джокер. Засранец этакий. Ты прав. Надо мне свою программу в кондицию привести. Жаль, сержанта Герхайма тут нет. Он бы знал, что делать.

Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.

– Черт.

Идет обратно к отделению.

– Выдвигаемся...

Отделение медлит. Раньше Бешеный Граф всегда говорил, что им делать.

Зверодер поднимается. Он упирает свой пулемет M-60 в бедро. Молчит. Обводит взглядом грязные лица. Двигается в путь.

Отделение собирает снаряжение и двигает вперед.

Ковбой машет рукой, и Зверодер становится в голове колонны.

Мы обсуждаем, как будет лучше всего прочесать эту улицу, дом за домом, и в это время к нам с грохотом приближается танк.

Донлон говорит: "Смотри-ка, танк! Мы можем его попросить – "

– Нет, – говорит Ковбой. – Намба тен! Ничьей помощи нам не надо.

– Так точно, – говорит Зверодер.

Я говорю:

– Танк может его подавить огнем, Ковбой. Подумай-ка. Без огневой поддержки мы гуковских хряков с места не сдвинем.

Ковбой пожимает плечами: «Ладно, какого черта!»

Я бегу по дороге, чтобы перехватить танк. Пробегаю мимо куч развалин, которые вчера еще были домами, а сегодня превратились в груды кирпичей, камней и деревянных обломков.

Танк, дернувшись, останавливается. Жужжит башней. Здоровая девяностомиллиметровая пушка наводится на меня. Какое-то время, которое тянется для меня очень долго, мне кажется, что танк собирается разнести меня в клочья.

Из башенного люка высовывается верхняя половина белокурого командира. На лейтенанте бронежилет и защитного цвета футбольный шлем с микрофоном, который торчит у него над губой. Механический кентавр – получеловек, полутанк.