— Ах, вот ты о ком. Тогда продолжай.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего особенного. Просто ни ты и ни Эля, даже ни Витюша для меня не пример, — равнодушно ответил Вадим и перевел разговор на другую тему: — Тебе нравится Ташкент?

— Не совсем. Но я хочу досконально узнать, как там люди живут.

— Из любознательности?

Усмешка искривила пухлые губы Кучинского.

— Тебе хорошо говорить. В Москве зацепился. А я нарочно с дипломом затянул, чтобы в дураках не остаться. Ушлют к черту на рога, ну и будь здоров!

— Не вижу разницы, где работать.

— Это для кого как, — раздраженно воскликнул Кучинский. — Тебе и, скажем, твоим друзьям вроде Бабкина все равно, где пыхтеть. Разве вы что-нибудь понимаете в жизни! А у меня другие потребности. Помню, я одну книжку прочел…

— Скажите пожалуйста! — Вадим уже начал задираться. — Кучинский интересуется книгами! Чудеса. Это какой же том в твоей жизни? Второй или третий?

— Брось, Вадимище. Поговорим как мужчина с мужчиной, — вкрадчиво сказал Кучинский, дотрагиваясь до его плеча. — Я для тебя, старик, многое могу устроить.

— Не нуждаюсь. — Багрецов нетерпеливо дернул плечом и еще плотнее придвинулся к стене.

— Напрасно. Так вот, я начал про книжку… — Кучинский высоко закинул ногу на ногу и приготовился к обстоятельному рассказу. — Ты, конечно, ее читал, увлекательный такой роман, про Гулливера. Автора не помню… — Он выжидательно помолчал, надеясь, что Вадим подскажет фамилию, но тот решил не поддерживать разговора. — Ну да ладно! Всех писателей не упомнишь. Память скверная. Номера телефонов даже забываю…

Кучинский присел к столу и, рассматривая себя в увеличительном зеркале, продолжал:

— Не помню, старик, почему, но Гулливер оказался выброшенным на берег. Проснулся и увидел, что каждый его волосок прикручен к колышку. Веселенькое дело! Он даже головы не мог приподнять… Вот так и я, старик, привязан к своей жизни в Москве. Каждый колышек… как бы это сказать, ну… — полезный родственник, знакомый, какой-нибудь приятный дом, где я часто бываю, водная станция, Дом кино, скамейка в «Эрмитаже». Ну конечно, наша квартира, свои ребята, девочки… — говорил он, как бы выцеживая слова. — Вот и посуди, старик: могу ли я уехать из Москвы? Приподниму голову — больно, да и волосы можно оборвать, то есть, я хочу сказать, все самые необходимые связи. Понял теперь, в чем дело?

— Тут и понимать нечего — быть тебе лысым. Будут развеваться на колышках волосики Кучинского.

— Думаешь, пошлют?

— Так же, как и всех. — Вадим передернул плечами. — Даже папа не поможет.

Это верно. Еще в прошлом году Жора предпринял кое-какие меры, чтоб устроиться в Институт электроники и телевидения, но безуспешно. Теперь будет еще труднее. В пустыне скоро начнут строить медный комбинат, о котором рассказывал Курбатов, раскинутся повсюду зеркальные поля, потребуются десятки инженеров-«фотоэнергетиков». Это редкая специальность. Хорошо, если удастся устроиться в Ташкенте в какой-нибудь «фотоэнергетический трест». А если нет? Придется работать сменным инженером солнечной электростанции. Удовольствие среднее. Нет, Жора, это не для тебя.

— Может, мне здоровье не позволяет? — пробормотал он неуверенно. — Пустыня не для всех.

— Святая наивность, старик!

Последнее слово Вадим сказал с подчеркнутой насмешкой. Кучинский озадаченно посмотрел на него и склонил голову набок, будто к чему-то прислушиваясь.

— А я уже медицинские связи налаживал. Был один врач на примете.

— Скажи: за каким чертом ты посвящаешь меня в свои грязные дела? рассердился Багрецов. — Удивительный цинизм.

— Я ведь не на собрании выступаю, — примирительно сказал Кучинский и поморщился. — Обыкновенный дружеский разговор. Может, я за советом пришел? Ты передовой комсомолец? Передовой. Обязан ты заниматься воспитательной работой среди рядовых комсомольцев вроде Кучинского? Обязан. Вот я непонимающий товарищ, серый. Разъясни ошибки, перевоспитай меня.

— Видно, этим делом займутся твои товарищи по институту.

— Подумаешь, пригрозил! — процедил Кучинский. — Я откровенный человек и святого из себя не строю. У меня вполне естественное желание — остаться в том городе, где живу. Могу я этого добиваться или нет?

— Но какими средствами?

— Не важно, старик. Все так делают.

— Кто все? Миша, Майя, Эля?

— Не только. Я тебе говорю — все!

— Не клевещи! — Вадим вскочил с кровати. — Я знаю всех наших ребят. Какой ты комсомолец! Карьерист грязный!

— Тоже мне чистенький! — Глаза Кучинского сердито выкатились. — Учить порядочных людей захотел, а сам… Знаю, на кого ты заглядываешься… Конечно, красивая девуля, но известно ли тебе…

— Еще одно слово, и я… я тебя убью!

Багрецов проговорил это совсем тихо, со сжатыми кулаками подходя к Кучинскому. Никто и никогда не видел Вадима в таком состоянии. Он готов был броситься на Жорку и выкинуть его в окно.

Отодвинув зеркало, Кучинский на всякий случай поднялся.

— Что ты глаза вытаращил? Все говорят. Ее видели…