Лида рассмеялась.

— Все?

— Нет, это только начало. Теперь мы с вами горы свернем. Надо всех сделать счастливыми!

— И Кучинского?

— У него другие понятия о счастье. Помните, когда-то были вредители сыпали песок в подшипники. Кучинский не портит машин, но ради своей выгоды сеет злобу и подозрения. Это хуже вредительства.

— Немножко преувеличили, но в основном правильно. Анечку жалко…

— Поговорите с ней, Лидочка. Ведь ради нее я к вам и подлизываюсь. Нельзя оставить Нюру без нашей помощи… Неужели Павел Иванович ни о чем не догадывается?

Лида печально улыбнулась. Не все ли равно, догадывается или нет? Ничего хорошего из этого не выйдет. Она часто ловила на себе пристальные взгляды Курбатова и в значении их не обманывалась.

— Сегодня же вечером поговорите с Нюрой, — настаивал Вадим. — Вы знаете, как подойти.

— Попробую, — пообещала Лида, но ей хотелось этого разговора избежать.

В последние дни при встречах с Курбатовым она испытывала какое-то неясное волнение и безуспешно старалась вызвать в памяти образ друга, оставшегося в Москве. Но образ расплывался. Она забыла, какие у него глаза, и даже голос его забыла. Да и думать о нем почему-то не хотелось.

А Нюра… О чем же говорить с ней? Сочувствовать — значит притворяться, обманывать ее и себя.

Лида отошла к окну. Красный отблеск заката лежал на зеркальных плитах. Они светились как бы изнутри, лишь черные тени деревьев рассеивали это обманчивое впечатление. За спиной — легкий шелест страниц. Вадим все еще не уходил. Он рассеянно перелистывал книгу, ждал и не решался возвратиться к деликатному разговору о Нюре. Видно, молчание Лиды показалось ему неслучайным.

Ничего не решила Лида. Да и как решить, когда нельзя разобраться в неясных чувствах своих! «Какие же у него глаза? — вертелось в голове. — Как он говорит?» Будто вспомни она это — и все разрешится. «Не помнишь, не помнишь, шептал язвительный голосок. — Значит, не он, не тот». И перед ней возникало лицо Павла Ивановича, знакомое в мельчайших деталях. Она видела не только глаза, чуть зеленоватые, с припухшими веками, сросшиеся брови, но и даже царапину на верхней губе.

Если бы она и в самом деле полюбила Курбатова, то слезы всех девушек мира не заставили бы ее отказаться от этой любви. А любит ли она? Лишь легкое волнение… Неизвестно, к чему оно приведет.

— Вы знаете, что Кучинский перестал подтрунивать над Анечкой, — сказала она Вадиму. — Он даже ее боится. Странная метаморфоза!

— Удивительная, — подтвердил Вадим. — Как в некоторых пьесах, где отрицательный тип в последнем действии обязательно перековывается.

— Это вы его убедили?

— Куда мне! — Вадим махнул рукой. — Полное отсутствие педагогического таланта. А вот Бабкин — это талант. Подумать только, один раз поговорил с Жоркой, и тот сразу же перековался. Фантастика!

— Интересно бы узнать, какими методами убеждения он пользовался. Вы спрашивали?

— Секретничает. Даже мне не говорит. Метод, мол, старый, и пользоваться им надо умеючи.

Выходя с Лидой из лаборатории, Вадим вновь напомнил о Нюре.

— Эх, если бы мне было лет шестьдесят! — с сожалением сказал он. — С таким опытом я бы придумал что-нибудь. Неужели и при коммунизме люди будут страдать от любви?

— Никуда от этого не денешься.

— Значит, полное счастье невозможно?

— Нет, Оно беспредельно. Никто не знает, где оно начинается и где кончается.

Маша еще не приходила с дежурства. Нюра лежала на кровати, свернувшись в комочек, и читала. Последние дни она избегала оставаться с Лидией Николаевной наедине. Заметив ее в дверях, Нюра закрыла книгу и, спросив, сколько времени, спустила ноги с кровати.

— А я думала — еще шести нет.

Лида нерешительно перебирала книги, разложенные Нюрой на столе: грамматика, история…

Быстро переодевшись, Нюра запрятала под косынку свои обесцвеченные волосы — стала стесняться их, ждала с нетерпением, когда отрастут новые, — подошла к двери, но Лида ее окликнула:

— Анечка, посидите со мной. Или вы очень торопитесь?

Молча возвратившись к столу, Нюра переложила книги с места на место и присела на краешек стула.

— Сегодня утром на шестом секторе что-то случилось, — сказала она, рассматривая свои рабочие, потрескавшиеся руки. — Напряжение снизилось. Песок, видно, плохо сдували.

— Павлу Ивановичу сказали?

— Маша говорила…

Лида почти два года была секретарем комсомольского бюро курса, выступала с речами и докладами, слова лились свободно, нанизываясь цепочкой одно на другое. Так почему же она сейчас не может связать двух слов, когда перед ней обыкновенная девушка, работница. Твоя подруга, в конце концов.

Что ей сказать? У себя в институте Лида выступала по теме «Любовь и дружба», и ей аплодировали. Но там было «вообще», а тут…

Молчание становилось нестерпимым, и Лида наконец спросила: