Рано утром Рори вез Сандру на работу. Обычно Инч поднимался позже и сейчас, хмурый от недосыпа, крутил баранку, сквозь зубы переговариваясь с Сандрой. Утренние часы всегда имеют особенность лишать очарования близость даже самых близких людей, привнося оттенок отчуждения. Сандра говорила мало, и Рори будто на экране просматривал все, что творилось у женщины в голове: вот хозяин выговаривает ей, пытаясь балансировать на грани хамства и грубоватого понимания ближнего; вот посудомойка с карибских островов сверкает глазами и шепчет, что у Сандры шикарный мужчина, а машина кавалера и того шикарнее; вот хозяин засовывает смятую купюру мусорщику, впихивающему в оранжевый зев синие пластиковые мешки с таким видом, будто делает невиданное одолжение миру; вот жена хозяина с поджатыми тонкими губами, измордованная временем до синюшности, вечно безмолвная, ненавидящая весь род людской, включая мужа, себя и, естественно, Сандру; вот первый клиент заляпал грязными подошвами только что отдраенный пол; вот в кухне загрохотал опрокинутый поднос с приборами, звонко запрыгавшими по плиточному полу; вот мальчик Педро, в прыщах, с угреватым носом, напоминающим расплющенную помидорину, вставляет бумажные салфетки в до блеска протертые стаканы; вот повар засыпает заранее расфасованную, повсюду продающуюся перетертую траву так, чтобы посетители думали, будто соус делают на месте и подают его только в этом ресторане; вот обшарпанный стул, на который в редкие минуты, выпадающие за день, валится обессилевшая Сандра, боясь порвать колготки о торчащие пластмассовые заусеницы…

Сандра поцеловала Инча и зашагала к арке, минуя которую можно было попасть к задним дверям ресторана. Инч не смотрел вслед, но видел ее так отчетливо, будто вперился ей в спину, высунувшись до пояса над опущенным стеклом правой дверцы. Рори давно задумывался над тем, отчего одному плохо, но и вдвоем с человеком, который во всем тебе подходит, тоже нередко ощущаешь напряжение и тайное подозрение, что ты совершаешь неверное…

До встречи с Тревором еще три часа. Инч сгреб с заднего сиденья глянцевые проспекты: Кришна с приближенными, война, слоны, девы в одеяниях до пят. Тревор не раз сокрушался: Рори здорово выиграл бы, заучив десяток-другой текстов, но кроме харе Кришна, хари хари, Кришна Кришна… Рори ничего не усвоил, зато знал, что всем нравится выражение смирения, и использовал его как маску.

Сейчас, когда он ехал к дому Найджела Сэйерса, Рори натянул смирение на полное лицо, будто перчатку на руку: волосы приглажены, чистая рубашка, галстук, все в его облике вполне подходило человеку, связавшему жизнь служением высшему существу.

Старушка, проживающая напротив дома Найджела Сэйерса, подрезала цветы: с любопытством сверкнули впавшие глаза – машина Рори замерла у зеленой лужайки ее дома, руки садовницы-любительницы упали вдоль тела, острие бритвенно наточенных ножниц едва не пропороло платье.

Инч понял, что женщине неимоверно скучно и ему понадобится терпеливо выслушивать все, что она пожелает сказать: про неблагодарных детей, если они есть; про то, как жаль, что так и не нашлось время родить, если детей нет; про внуков, про близких, может, про цветы минут на десять, может, про то, как непросто поддерживать дом одной, и конечно нее про старые времена, когда на одну бумажку можно было купить магазин с товарами, когда люди на улицах излучали доброту, посылая друг другу приветливые взгляды, когда воздух был словно молодое вино – вдохнешь и сразу пьянеешь.

Рори прижал проспекты с Кришной и божественными текстами локтем и направился к пожилой даме, сообщив смиренному лицу еще и выражение доброжелательности: постное смирение без тени приветливости могло и отвратить.

Рори, не любивший цветы, с восторгом посмотрел на пестрые головки:

– Простите, м-м… чудо, а не цветы!

– Правда? – женщина чуть отступила и окинула цветы теплым взглядом.

– Я много езжу, миссис… м-м… простите, не знаю, как вас… м-м… – Рори любил играть растерянность и мальчишеское смущение, они возвращали его к временам детства, когда он и вправду был раним, несмотря на внушительные габариты, а может, как раз поэтому.

– Миссис Бофи, – женщина швырнула ножницы в траву.

– Миссис Бофи, – повторил Рори, медленно, смакуя, будто облизывая кончиком языка каждую букву минуту назад неизвестной фамилии. – Видите ли, миссис Бофи, я представляю интересы «Регионального центра приверженцев учения Кришны». Вот посмотрите, – Рори протянул проспекты.

Миссис Бофи с интересом уткнулась в цветные картинки, не торопясь перебирала их и, налюбовавшись, с видимым сожалением протянула Рори.

– Оставьте себе. – Рори оглянулся невзначай. Дом Найджела Сэйерса как на ладони, гараж, скорее всего, пуст, машины не видно, хозяин уехал…

Миссис Бофи благодарно кивнула.

– Красиво, – сухая рука тронула черные кудри Кришны.

– Дело не в красоте, миссис Бофи, – на лоб Рори набежала тень разочарования, будто его не поняли, не смогли или не захотели, – дело в истине. Рано или поздно, миссис Бофи, всем нам предстоит покинуть… м-м… – Рори пожал плечами, понимая, что не принято говорить о скорбном в солнечное утро, когда сияют только что политые цветы, и солнце не скупится, и все кругом не располагает к разговорам о вечности.

Миссис Бофи приняла смущение Рори близко к сердцу, извиняясь, прижала пухлую пачку к груди и покаянно затараторила:

– Поверите ли, у меня была такая набожная семья, но жизнь все поломала, я, конечно, злюсь, ругаю себя, но, знаете, столько дел… и всегда, когда хорошо, о боге забываешь, а когда прижмет, нет сил вымаливать его прощение. Одна надежда на его великодушие, должен же он понимать, что чада не совершенны и…

Рори поднял руку в предостерегающем жесте:

– Но, миссис Бофи, великодушие всевышнего не беспредельно.