— А где Азамат?

Задворнов виновато глянул на Пащенко, промолчал. Он закончил перевязку Зойке, поднялся с колен.

— Пока не известно, товарищ капитан.

— А Алешин?

— Прочесывает огород. Когда мы забежали во двор, кто-то метнулся за дом. Зойка с Иваном потеряли много крови. Скорее бы приехали врачи. Что-то Алешина нет. Может, ему нужна помощь.

— Да, да, поторопись.

Гоша перевернулся на спину. Налитые кровью глаза его с откровенной ненавистью уставились на Пащенко. Гоша скрипнул зубами и застонал, наверное, не от боли, а от своего бессилия что-то изменить в свою пользу.

Пащенко склонился над Зойкой. Лицо ее было бледным, с черными кругами под глазами. Она чуть приподняла веки, но они тут же немощно упали вниз. Иван попытался подняться, однако у него не было сил, чтобы оторваться от пола.

— Не надо двигаться, — нагнулся над ним Пащенко. — У вас снова откроется кровотечение. Потерпите, сейчас будут врачи.

Он вспомнил о старухе: может, все-таки положить ее на топчан? У нее, скорее всего, инсульт. Но трогать ее, пожалуй, не следует.

Пащенко выглянул во двор: не идут ли врачи. До станции «скорой помощи» отсюда совсем близко. Капитан был вконец расстроен. Ягуар, если он был здесь, ускользнул, Хорек тоже, да еще неизвестна судьба Азамата.

Минут через десять в доме появились врачи и санитары.

— Как жестоко обошлись здесь люди друг с другом. Сколько пролито крови. Будто после звериной схватки.

— Здесь были не люди, доктор, так что не удивляйтесь, — ответил Пащенко. — Я имею в виду бандитов.

— Да, конечно, — кивнул доктор, — вы правы. Но жестокость в таких случаях не решает никаких проблем, она создает новые. — Он говорил все это, не отрываясь от своей работы.

— Можете класть на носилки, — разрешил он санитарам, закончив работу с Зойкой и переходя к Ивану.

Два других врача возились с «Усатым» и старухой. Заурбек все не появлялся.

Пащенко проводил за ворота носилки с ранеными и старухой. Толпа вокруг ее дома выросла уже во много раз. Видимо, сюда, на окраину, сбежались не только жители. Осетинской слободки, но и прилегающих к ней городских улиц. Весть о том, что «накрыли банду», несмотря на такой ранний час, быстрее пожара пробежала по окраине города. Возбужденные люди не отрывали глаз от дома, гадая, что же происходит там: за плотно закрытыми ставнями окнами, за низкой узкой дверью, обменивались самыми фантастическими предположениями. А потом, когда к дому примчались две машины скорой помощи, мрачная фантазия толпы принялась рисовать самые жуткие картины. Предполагалось, что подвал дома сверху донизу забит трупами убитых бандитами людей, что в перестрелке с милицией бандиты погибли сами, но зато «уложили не одного милиционера». Робкие поправки очевидцев самых первых событий, которые видели только раненого полковника и его шофера, слегка задетого пулей, тонули в криках возмущенных опровергателей.

Обо всем этом рассказал Пащенко позже участковый инспектор, на чьем участке находился дом старухи. Ночью он дежурил в райотделе милиции, и как только узнал о случившемся, примчался на место происшествия.

Участковый едва сдержал внезапный порыв толпы, которая рванулась к калитке, как только в ней показались санитары с первыми носилками. На них лежала старуха. Лицо ее с перекошенным ртом и закрытыми глазами — казалось жутким серым пятном на фоне белизны простыни, которой были застелены носилки.

— У-у-у, старая сука, — прозвучал чей-то грубый женский голос. — Пригрела зверей лютых.

Эта реплика будто разорвала в клочья густое угрюмое молчание людей. Толпа разом ожила возмущенными, гневными криками, вскинутыми над головами руками. «Сволочи», «бандиты», «звери», «гады», «убийцы» — эти и множество подобных им слов, произносимых на русском, осетинском, грузинском, армянском языках, были понятны всем, потому что красноречивее слов выражали чувства людей их лица — гневные, непримиримые в своем праве судить бандитов беспощадным судом своей совести.

— Все, конец шайке! — пророкотал, покрывая шум толпы, огромного роста и толстый мужчина в пиджаке и тапочках на босу ногу, когда санитары загрузили в машину последние носилки. Он стоял в самом первом ряду.

— Еще лечить будут их, — сказала пожилая женщина, стоявшая совсем рядом с участковым инспектором.

Все услышали ее реплику, несмотря на то, что она не крикнула, а уронила негромко, как бы для себя одной. Но, видимо, выраженная женщиной мысль была общей, и когда она обрела звуковую, словесную форму, то на мгновение поразила толпу своей возмутительной парадоксальностью. Как можно лечить бандитов, которые приносили людям только смерть?! Толпа онемела от этого внезапного откровения и опомнилась только тогда, когда взревели моторы машин «скорой помощи».

— Расходитесь, товарищи! — громко обратился ко всем Пащенко. — Не мешайте, пожалуйста, нам работать.

Люди уже начали расходиться, когда со стороны кладбища на улицу вышли трое. Один шел впереди, понурясь, с заложенными за спину руками, двое других в милицейской форме сопровождали его с наганами в руках. Толпа в полном молчании следила за ними, готовая расступиться, когда человек в гражданском подошел к ней.

— Глянь, Генка, — послышался женский голос. — Достукался все-таки, белоглазая образина.