И еще в середине месяца Быка некий ларвезиец, работник торговой фактории, купил на рынке барсучью шкуру с головой и глазами-стекляшками. Хотел дома на стенку повесить – а шкура хвать его мертвыми зубами за ногу, после чего сама собой куда-то уковыляла. Прохожие в сумерках приняли ее за тощую уродливую псину. Что это была за пакость, так и не выяснили. Судя по реакции артефактов на след, который истаял раньше, чем привел к цели, – какая-то неведомая разновидность волшебного народца. Рана у пострадавшего до сих пор болит и гноится, и возле его дома собаки начинают выть.

Также один сурийский торговец продал другому бурдюк якобы с маслом, в котором был зашит скумон. Потом сознался, что его подкупили недруги жертвы. Едва бурдюк развязали, оттуда высунулся хоботок, похожий на толстого червяка с разинутым зубастым зевом. Служанка не успела отбросить эту тварь подальше – та мигом вцепилась и высосала всю кровь. Рядом никого не было, чтобы позвать на помощь. Бурый шар, как будто сплетенный из сухих стеблей, разорвал бурдюк изнутри и покатился на поиски новой еды. Вначале он был размером с небольшой вилок капусты, а под конец втрое раздулся и умчался вприпрыжку по вечерней улице. Все, кто был в доме, погибли, но маги Ложи потом нашли скумона и уничтожили.

Коллега Фимелдон рассказывал об этих печальных фактах с неодобрением и скрытым нажимом, в глазах у него читалось: «Ну, вы же здесь не останетесь, чтобы нам помочь!»

Орвехт сказал, что постарается донести эту информацию до начальства во всех подробностях. Вряд ли Фимелдон поверил, в эту ночь сам Ланки велел обманывать. А Суно хоть и посочувствовал местным коллегам, задерживаться в Эпаве не собирался, его ждали в Аленде.

Повсюду одно и то же: волшебный народец куролесит так, как раньше не смел, потому что магов, способных с ним сладить, стало меньше. Нынче нет возможности черпать силу из Накопителей, поэтому многие из тех, кто прежде расправлялся с амуши и обращал в бегство сойгрунов, теперь разве что чворка напугают.

«Поющий верблюд» считался ларвезийским рестораном, даже вывеска доходчиво сообщала: «Ресторация не харчевня», но внутри это было типично сурийское заведение. Большой зал набит битком, галдеж, духота, на треножниках жгут угодные Ланки благовония, так что своих он вначале услышал, а потом уже увидел сквозь клубы дыма.

– Это же совсем какой-то сволочизм, когда тебе подло предпочитают какую-то сволоту! – со слезным надрывом жаловался звонкий пьяный голос. – Когда эта скотина однажды вусмерть нажралась, я говорю, ну давай по-быстрому в кустах, из окон же не смотрят, а эта сволочь – нет… Ниче, я еще поквитаюсь!

– Дирвен, ты пивка хлебни. И усвой, ни одна баба не стоит того, чтоб из-за нее так душу рвать, я тебе дело говорю, – возразил с хмельной проникновенностью другой голос, тоже пьяный, но бывалый и рассудительный.

– Какая баба? – вымолвил первый амулетчик с осоловелым недоумением.

– Да та краля, которая тебе в кустах под окнами не дала, о которой ты сейчас рассказывал. Эх, пожалуй, хватит тебе пить…

– А-а… – протянул Дирвен после паузы. – Я, честно, даже не помню, как ее звать, – теперь в его интонации появились фальшивые нотки. – Запомнил только, что шлюха и гадина. Налей еще!

– Да ты уже хорош: сам не помнишь, о ком толковал минуту назад. Может, хватит с тебя на сегодня?

– Все я помню! – с пьяной запальчивостью выкрикнул Дирвен. – Сдохну, а не забуду… Давай сюда!

Донесся звук, словно кто-то с жадностью втягивал жидкость, шумно прихлебывая, потом первый амулетчик продолжил:

– Все они одинаковые! Я сказал – все… Ик… Покажите мне хоть одну неодинаковую! Днем с фонарем не найдешь, разве нет?!

– Госпожа Зинта не одинаковая… – возразил заплетающимся языком молодой маг, тайно влюбленный в Зинту, хотя для Суно это не было секретом. – Она словно небесная помощница из свиты Тавше, и ничто дурное к ней не пристанет.

– З-з-зинта?.. Она тоже…

Дирвен с театральной горечью расхохотался, а подобравшийся Орвехт угрюмо подумал: «Погоди ж, поганец, ты у меня допросишься!»

Главное, не давать волю гневу. Право же, здесь и сейчас – не стоит, он этому поросенку потом устроит взбучку.

– Зинта тоже ничего не понимает, не может понять мужчину! Зачем она тогда пришла и давай дверь ломать? В гостинице… Кто ее просил? Взрослые люди промеж собой сами решают, а она все испортила… Вообще все испортила! Если б не она… Зачем она пришла, подняла шум и начала по двери колотить?!

Удар – видимо, кулаком об стол. Орвехт стоял за колонной, сделанной из высохшего изжелта-бурого ствола громадной мананаги с обрезанными иглами, и собутыльники его не видели.

Дружная утешительная разноголосица, потом первый амулетчик угомонился, и разговор перешел на другое. Еще немного послушав, Суно сквозь гам и чад направился к выходу, взяв на заметку, что надо бы спросить у Зинты, что это была за гостиница и что за дверь.

Да еще подумалось, что с тех пор, как у Дирвена завелась своя компания, характер парня изменился не в лучшую сторону. Он и раньше был не подарок, а теперь, когда гордое одиночество сменилось окружением, всегда готовым и согласиться с тобой, и польстить, и угодить, почувствовал себя этаким маленьким королем. Власть ему противопоказана, его даже командиром небольшого отряда назначать нельзя – ну, да начальство, хвала богам, прекрасно это понимает.