Махмуд провел рукой по щетине, потом по спутанным немытым волосам.

– Я имею в виду не волосы. Не внешность. Или не только ее. Я имею в виду тебя всего. Твою осанку. Твои глаза. Ты изменился. Повзрослел.

– День выдался трудный.

Клара кивнула.

– Я видела твое выступление на телевидении. На «Си-эн-эн» пару недель назад. Габриэлла послала мне ссылку. Ты молодец.

– Кажется, это было целую вечность назад, – сказал Махмуд.

– Ты хорошо смотрелся. Камера тебя любит, – подмигнула Клара. – Тебе пригодится это качество теперь, когда все внимание прессы приковано к твой персоне.

– Смешно, – сказал Махмуд, но невольно улыбнулся.

– Я знала, что смогу тебя рассмешить, – улыбнулась Клара.

Протянув руку, она осторожно погладила его по щеке. Рука Клары скользнула вниз, взяла его руку в свою и слегка сжала. Махмуд сжал ее руку в ответ. Слишком сильно, но Клара не протестовала. Как же он был ей благодарен.

– Итак, – сказала она, – наверное, это не лучшее место для… – Она моргнула. У нее был такой хрупкий беспомощный вид. – Боже мой, это прозвучит так банально… Но… Черт…

Она замолчала.

– Да, Клара? – сказал Махмуд.

Свободной рукой он взял ее за подбородок и заставил девушку посмотреть на себя. У нее была такая гладкая нежная кожа.

– Я любил тебя, Клара. Больше всего на свете. Никогда я никого так не любил. И ты меня сексуально возбуждала, если ты об этом. Дело вовсе не в этом.

– Боже мой, – повторила Клара.

– Но мне всегда чего-то не хватало. Это невозможно объяснить словами. Все слишком сложно. Я начал интересоваться мужчинами еще подростком. Значит, мне, наверное, нравятся мужчины. Но все не так однозначно. И в Альбю я не мог никому об этом рассказать. И в Карлсборге тоже. Теперь ты знаешь, что там случилось. И когда мы познакомились, я решил, что, может быть, смогу быть нормальным, что у нас все получится. Не знаю, как объяснить. Нам было хорошо вместе. Но все равно что-то мне всегда мешало.

Он замолчал. Они переглянулись. Поезд почти развил максимальную скорость. До Парижа оставалось около часа езды.

– Все будет хорошо, Муди, – выдохнула Клара. – Мы со всем разберемся. Хорошо?

Он кивнул и закрыл глаза, на которых выступили слезы. Клара положила голову ему на плечо. Он чувствовал аромат ее шампуня, ее духов.

Камера фокусируется на красно-белом баннере при въезде в ангар. Я отделяюсь от ликующей накачанной тестостероном людской массы и отхожу в сторону подышать. Во дворе импровизированной казармы прохладно. Дует легкий ветерок. Ничто не напоминает о той жаре, что стояла тут днем. Шум от генераторной будки смешивается со звуками гимна, звяканьем пивных бутылок, людской речью. Меня подташнивает. Тошнота никак не проходит. То ли я съел что-то несвежее, то ли просто устал. А может, тело так реагирует на то, что мы творим. Я не могу спокойно смотреть на президента по телевидению. Каждый раз при виде его лица меня охватывает тревога. А последнее происшествие очень сильно на меня подействовало. Mission accomplished. Миссия выполнена. Здесь и в Ираке, по словам министра обороны.

Полтора месяца назад у меня на руках умер мой молодой коллега, настоящий патриот. Он скончался в окружении гор и камней, не знающих жалости, не способных на утешение. Его кровь в дорожной пыли. Его кровь у меня на руках. У меня на рубашке. Ему нравилось немецкое пиво. Он обожал Америку. Обожал американский футбол. Обожал Гарвард. Когда он говорил о родине, его глаза сияли. Настоящий идеалист. Он знал, где его корни, знал, в чем его предназначение. Что говорят о таких? Что с невинными война расправляется в первую очередь? Сколько он здесь пробыл? Месяц? Я потерял счет времени. Потерял счет покойникам. Я больше не хочу считать.

Я слышу крики «ура». Толпа ликует. Они отмечают иллюзию победы, бликующую голограмму, наспех сфабрикованную ложь. Нелепо, унизительно верить в то, что это может быть правдой. Но людям хочется верить в иллюзии. После стольких месяцев напряжения они хотят расслабиться, хотят радоваться жизни. Скоро они вернутся в горы. И там с ними расправятся. Их джипы будут подорваны и разлетятся на тысячи кусочков. Их останки разметает в радиусе нескольких километров. Но откуда им это знать? Откуда им знать, что их страна стала имперским кладбищем?

Я присаживаюсь на корточки. Опираюсь спиной на ржавую металлическую стену и отпиваю глоток «Короны». Я снова начал пить.

Пятнадцать лет назад я сидел вместе со студентами-талибами в горах неподалеку отсюда. Пятнадцать лет назад я вооружал их, давал им спутниковые снимки, рассказывал, как вести партизанскую войну, обещал поддержку США. Пятнадцать лет назад. Как быстро прошло время. Восемнадцать лет назад я обещал поддержку мужчине на пароме в холодном Стокгольме. Наверное, вам интересно, откуда нам известно, что у них есть оружие массового уничтожения. Все очень просто. Мы сами им его предоставили. А теперь пожинаем то, что посеяли. Камни, кровь, ложь за ложью. Мы сеем хаос и пожинаем статус-кво.

Он подходит ко мне. Белый шрам светится в вечернем солнце. Он бледен. Седые волосы коротко подстрижены вокруг лысины. Как и я, он одет в камуфляжную форму без знаков отличия. Шпион на войне. Он отпивает пива и рыгает в кулак. Вид у него довольный. Он в своей среде. На войне он как рыба в воде.

– Какая крутая хрень! – говорит он, потягиваясь. На губах улыбка.

Я молчу.

– Буш на этом корабле? Что за чушь!

Он швыряет бутылку в мусорный контейнер в десяти метрах. Она делает дугу и шлепается точно в контейнер, позвякивая, но не разбиваясь. Я киваю в знак согласия. Мы молчим пару минут, потом он поворачивается к двери.