поверх его головы, туда, где вход в зал. Затем профессора один за

другим - кто ловко и быстро, кто медленно, как бы нехотя - поднялись

со своих мест. Ульянов стоял, не смея обернуться: было ясно -

появилось какое-то значительное лицо. Делами университета, он слышал,

занимается ревизор из Петербурга, сенатор.

Ульянов терпеливо ждал, что его наконец отпустят. Тем временем

мимо прошагал пожилой господин в мундире. Вся грудь расшита золотом.

Штаны белые, но и на них золотые дорожки. Илья Николаевич с

любопытством глянул на невиданное по блеску одеяние. Он уже догадался,

что это тот самый сенатор, о котором столько тревожных разговоров:

однако ничего похожего на страх перед ревизором не испытал. Напротив,

ему понравилась благовоспитанность вельможи: поздоровался он с

профессорами, сделал уважительный поклон и пригласил всех сесть. Рядом

с председателем комитета образовалось свободное место, на которое был

приглашен и сам сенатор.

Тот пошептался с председателем, видно интересуясь, что происходит

в зале, потом кивнул и посмотрел на Ульянова. Илья Николаевич стоял

выпрямившись, а под взглядом ревизора вытянулся еще больше, вскинул

голову и чуть-чуть улыбнулся, показывая этим, что он ждет вопроса и

рад будет отвечать. И не о себе сейчас он подумал: он жаждал в меру

своих скромных сил защитить репутацию родного университета, которую,

как видно, столичный ревизор взял под сомнение. Ульянов почувствовал,

что в нем возгорается душевный подъем, вдохновение, что ответ его на

любой вопрос экзаменационной программы будет блестящим, и только

одного опасался: как бы сенатор не раздумал его спрашивать.

И вопросы последовали. Ульянов отвечал легко и свободно, однако

ревизор не проявил одобрения. Напротив, с желчной гримасой приставил

ладонь к уху и выкрикнул:

– Не слышу! Ведь вы в классе. Зычно надо говорить перед

учениками, зычно!

У Ульянова был приятный голос, еще в Астрахани он пел в

гимназическом хоре, случалось, с одобрения регента, и мелодию вел, но

зычностью, какая ценна для капрала, не обладал. Все же попытался

напрячь голос - и закашлялся.

Сенатор развел руками, выпил воды из графина, вместо того чтобы

протянуть стакан покрасневшему от кашля молодому человеку, и приказал:

– Отойдите от стола.

Ульянов попятился.

– Еще, еще... Есть у вас глазомер, чтобы представить помещение

класса?

Ульянов сделал еще несколько шагов назад.

– Хорошо, - язвительно заметил сенатор, - скуповато отмеряли, но

допустим, что это гимназический класс. Вы на учительской кафедре.

Объясняете ученикам предмет физики... А здесь, где мы сидим, допустим,

последняя парта... Попрошу!

Ульянов крепился, стараясь выдержать издевательства вельможи, но

голос, и без того слабый из-за неразвитой груди, окончательно перестал

звучать. И сделалась особенно заметной картавость: Илья Николаевич не

выговаривал "р", этот звук пропадал.

Новая придирка со стороны сенатора: мол, дефект речи учителя

может передаваться и ученикам. Сказал он это уже не претенденту, а

решавшему его судьбу комитету.

– Между прочим, перед комитетом следовало бы явиться не в... -

Сенатор, господин благовоспитанный, не сказал прямо: "не в

студенческих обносках", а ограничился осуждающим взглядом. И добавил:

– Учитель без сюртука - не учитель!

Стыд, негодование и омерзительное состояние беспомощности перед

грозным сановником вновь переживал Ульянов. На этот раз бродя по

улицам.

И тут же догадался, откуда это противоречие в решении комитета: с

одной стороны, кандидат Ульянов удостаивается за пробный урок по

физике оценок "удовлетворительно" и "достаточно": с другой стороны, он

же к преподаванию физики не допускается... "Все ясно, туман рассеян, -

заключил молодой человек. - Своим грубым давлением сенатор расстроил

намерение профессоров, вот и родилось постановление - ублюдок!" Между

тем за зеленым сукном сидели ученые, которым он, Ульянов, обязан своим