— Ну, заходите, заходите же, не бойтесь, — вежливо сказал Шадрин.

Баранов все с тем же встревоженным выражением лица и широко открытыми глазами на цыпочках, озираясь, вошел в комнату следователя. Его походка была карикатурно-пружинящей, точно он шел между бритвенными лезвиями, воткнутыми в половицы.

— Почему вы так идете?

— А я — ничто! Мне пол не нужен, — моментально ответил Баранов, а сам все боязливо озирался по сторонам.

— Почему ничто? — спросил Шадрин, стараясь казаться спокойным, хотя на самом деле он был далеко не спокоен.

— Невесомость! А для невесомости не нужно опоры.

— Садитесь, гражданин Баранов. — Шадрин показал на табуретку.

Баранов вначале отпрыгнул от табуретки, а потом на цыпочках подошел к ней, зачем-то ощупал ножки и, склонившись почти до пола головой, осмотрел ее со всех сторон.

— Зачем вы это делаете?

— В камере, на нарах, под мою подушку хотели подложить бомбу, а я вовремя заметил. А они везде. Иду на прогулку — они за мной. Хитры — приспосабливаются костюм одеть под цвет стен, вроде невидимки… Сторожа не видят, а я их вижу… Вот и сейчас: смотрите, смотрите — вон он! Хотел подложить под стул толовую шашку, а я его разоблачил… — Баранов уставился обезумевшими глазами в одну точку на голой стене, обращаясь к кому-то невидимому: — Ступай, ступай! Теперь я тебя не боюсь. У гражданина следователя пистолет. При нем ты не посмеешь…

И громко, радостно захохотал. Потом смех стал зловещим. Шадрину от этого смеха стало не по себе.

— Что вы смеетесь, гражданин Баранов?

— Убежал… Струсил… Глядите, как чешет во все лопатки!.. — Он захлопал по-детски в ладоши. — Ему даже костюм невидимки не помог. Вот теперь я и сяду. — С этими словами Баранов плавно опустился на табуретку.

— Руки положите за спину, — предложил Шадрин.

Вытянув вперед голову, Баранов медленно спрятал за спину руки и всем телом подался вперед. В этом положении он застыл, как изваяние. Из уголков его полуоткрытого рта тоненькими струйками текла слюна.

Шадрин закурил. Как только он сделал первую затяжку и выпустил кольцо дыма, стараясь всем своим видом показать душевное спокойствие и равновесие, Баранов стремительно вскочил с табуретки и отбежал в угол. Зажав пальцами нос, он не дышал. Лицо его приняло багровый цвет.

Шадрин затушил папиросу и рукой развеял дым.

— Боитесь дыма? — спросил он, через силу улыбаясь.

Глотнув воздуха, но по-прежнему не разжимая пальцев, Баранов гнусаво ответил:

— Он подложил вам отравленные папиросы. Вы даже не заметили, как он подменил вам пачку, а я видел. В каждую папиросу он впрыснул двадцать три миллиграмма цианистого калия. Яд действует через час. Так что знайте: в вашем распоряжении, гражданин следователь, остался час. Две затяжки — это уже смертельная доза.

Шадрину было не по себе. Он никак не мог приступить к допросу. Каждая новая выходка подследственного сбивала его с толку.

— Гражданин Баранов, садитесь и отвечайте на вопросы. Мне некогда с вами играть в бирюльки.

Скорее для самоуспокоения, чем для пользы дела, Шадрин подошел к зарешеченному окну и с минуту неподвижно стоял спиной к Баранову, который прижимался к противоположной стене. Дмитрий чувствовал, как билось его сердце. Слух его фиксировал малейший звук: кто знает, что придет в следующую секунду в голову этому, по всей вероятности, сумасшедшему человеку?

«А что, если симулирует? Что, если все это — игра? Может, устроить ему свою экспертизу? — подумал Шадрин, но тут же вспомнил, что, согласно процессуальному праву, следователь должен немедленно направить на экспертизу подследственного, если в поведении его он видит хотя бы малейшие признаки душевного заболевания. — Здесь не признаки. Здесь, кажется, полная картина тяжелого психического расстройства. Сомнения мои может решить только экспертиза… А потом этот приход врача…»

Шадрин услышал за спиной тихие шаги, но не поворачивался, он не хотел выдать своего волнения. Шаги повторились. Потом послышался тоненький визгливый смешок.

Шадрин резко отвернулся от окна. Первое, что бросилось ему в глаза — это был мятый рубль, лежавший на бланке протокола допроса. «Как он попал сюда? Неужели это он подбросил?» — мелькнуло в голове Шадрина, и он перевел взгляд на Баранова. Тот, пригнувшись, делал быстрые движения пальцами, как будто он фотографировал кого-то.

— Что вы делаете?

Баранов тоненько счастливо захохотал.

— А фотографирую.

— Кого?

— Его величество агента федерального бюро расследования, — выпалил Баранов.

— Зачем вы фотографируете?

— Деньги — самый сильный источник всех человеческих эмоций. Помните, у Пушкина:

Иуда не устоял, все-таки продал Христа за тридцать серебреников. Не забывайте, гражданин следователь, в вашем распоряжении осталось пятьдесят три минуты жизни. Цианистый калий — самый надежный яд. Анонс… — И запел: — «Трансвааль, Трансвааль, страна родная, ты вся горишь в огне!..»