— Так что же ты решил? Сложить оружие? Любоваться, как Кирбай будет и дальше ходить по головам?

— Ну, Дмитрий, ты слишком просто, по-партизански смотришь на вещи. В душе я боец, ты это знаешь. Но на войне не всегда бойцы наступают. Иногда они занимают оборону, а случается, что нужно и отступить. И отступают! Но отступают организованно, со смыслом, с тем, чтобы, собрав силы, перейти в контрнаступление. Пусть тебя не посмешит такая возвышенная параллель, но тактикой больших сражений иногда руководствуются и маленькие люди, если в душе они бойцы.

— Ты отступаешь? — мрачно спросил Дмитрий.

— Нет, я в обороне. Я коплю силы, чтобы, организовавшись, сняв выговор, нащупать больные места у Кирбая и ударить по нему неожиданно, да так ударить, чтобы он не смог никогда зализать свои раны. — Семен вздохнул, заложив руки в карманы, прошелся по комнате. — Осуждай меня, ругай меня, но все это мной продумано и взвешено. Я не хочу глупо, как баран, идти под топор мясника. Из меня в последний год и так порядочно выдрали шерсти. Я не хочу с винтовкой в руках ложиться под гусеницы кирбаевского танка. Уж если лечь, то лечь со смыслом, со связкой гранат на груди.

— Я понимаю тебя, Семен. — Дмитрий хмуро помолчал, потом продолжал: — Обещаю в это дело тебя не впутывать.

— Более того, о Кирбае мы с тобой не говорили. Все, что ты узнал о нем, ты узнал помимо меня. Это моя просьба.

— Хорошо. — Дмитрий встал и собрался уходить. — Ты пока передохни, Семен. А мне видеть все это тяжело. Я обвешан кругом гранатами. И если я буду с ними сидеть в окопе и слушать, как мимо, надо мной несутся вражеские танки, — я уже не солдат. Я дезертир и трус. Оружие куют для того, чтобы им уничтожать зло. Нашим с тобой оружием является наш партийный долг, гражданская совесть. Бывай здоров. Заходи, если не таишь в душе обиду за мою прямоту. Напоследок припомню тебе один случай. Это было на Первом Белорусском фронте. Кажется, под Жлобином. Был бой, рота шла в обход деревушки. В ней засели немцы. Тяжелый бой. И вот одного солдата ранили в левую руку и в ногу. Перебитая рука висела, как плеть. Левая щека разворочена осколком, на шинель с лица стекает кровь. Но солдат не побежал в полевой госпиталь залечивать раны, с тем чтобы, поправившись, вновь взять оружие. Он даже прогнал от себя санитарку, которая подбежала к нему. С трудом встал, примостил автомат в развилку березы и продолжал вести прицельный огонь. Стрелял одной рукой… А когда кончились патроны — выхватил из-за пояса гранату. Ковылял, падал, а все-таки кинулся вперед, вслед за авангардом роты. Подумай, Семен, над философией этого солдата. Еще раз бывай здоров! Не поминай лихом.

— Спасибо, Дмитрий. Верно, что ты говорил от чистого сердца. — Семен взял Шадрина за плечи и, глядя ему в глаза, строго сказал: — Ты уже уходишь. А я думал, что посидишь. Ведь ни разу в жизни мы с тобой не выпили даже четвертинки. Останься! У меня есть изумительные грузди, сам собирал на прошлой неделе, похрустывают… Ну, останься же!

— Нет, Семен, я сегодня уже прикладывался. А потом мне врачи строго-настрого запретили. Если уж у тебя так горит выпить со мной — приду в воскресенье, к вечерку, прибереги грибки.

В голубых глазах Семена колыхнулась горечь и приметная обида.

— Растравил и уходишь. А ты знаешь, вот поговорил с тобой — и вроде бы на душе легче стало. С другими об этом говорить начистоту не решаюсь. А то, может, посидели бы? И жена обидится, она ведь у меня хорошая, хохлушка. Сейчас нам таких пельменей поставит на стол, что ты пальчики оближешь.

— Не могу, Семен, ей богу, не могу. Не обижайся. Если хочешь — приду в воскресенье.

— Только чтоб без обмана. — Семен протянул Шадрину руку.

— Сказал — значит, приду.

— Клянись на мече!

«Клятва на мече» — это было увлечение детских лет. Начитавшись приключенческих романов, они подражали героям, копируя их выражения и слова.

Дмитрий вытащил из-под печки рогач и торжественно замер на месте.

— Клянусь на мече!

Старые друзья расхохотались и, полуобнявшись, вышли во двор.

Солнце коснулось зеленой кромки горизонта. С крыльца Дмитрий видел свою избу. По двору с чугуном в руках шла мать. Со стороны кирпичного завода доносилось щелканье кнута и раскатистое: «Куда!..» Это пастух гнал стадо.

Двухлетний сынишка Семена, брошенный сестрой без присмотра, взобрался на крышу хлева. Он хотел поймать пестрого котенка, который жалобно пищал, примостившись на кончике стропилы. Отступать котенку было некуда: он мог попасть в лапы преследователя. Прыгать на землю боялся — высоко.

— Ах ты, разбойник этакий!.. Ты куда забрался? А ну, поди сюда! — Семен кинулся за лестницей, приставил ее к плетню и снял с крыши перепуганного сына. — Ты у меня сегодня заработал на орехи! — Приговаривая, он шлепал сына по ягодицам. — А ну, марш сейчас же домой!

Мальчик простучал босыми пятками по порожкам крыльца и скрылся в сенках.

Домой Дмитрий возвращался огородами. Уже выпала роса. Как ни старался он высоко поднимать ноги — домой пришел с мокрыми до колен брюками.

На ужин мать сварила уху из свежих карасей, купленных у известного на все село рыбака Кондрата Рюшкина. Две трети жизни он провел на озере, пропах до костей рыбьей чешуей, камышами и мокрыми сетями. С виду Кондрат походил на старого неказистого ерша: с маленьким личиком, поросшим серой колючей щетиной, и шустрыми зоркими глазами.