— Если рассуждать трезво, то жениться ты-мог бы сейчас только на купеческой дочке. А будет ли она умной да преданной, да какая родня попадется?..

— Верно, Василий. Коль я торговец, так и должен в своем кругу вертеться. Ты моего компаниона Евграфа Рогачева не видел? Мошенник, пьяница, зато урожденный купец. Одно пузо что стоит. Усы! Рожа, как самовар… Как теперь вижу, большая удача, что я с ним связался, хотя он и подлец из подлецов: если заметит, первый же на меня донесет. Но я за ним, как за щитом.

— Сколько ж ты сможешь так?

— Когда меня посылали, об одном-двух месяцах говорили. А там — наступление наших, разгром. Но, если два месяца всего, зачем тогда сеть? Столько я и один выдержу.

— А прошло уже пять.

— Да. Сколько еще? Если месяц, другой — ничего не надо. Если дольше, придется искать помощников, хотя очень не хотелось бы: тесно живем, городишко крошечный. Каждый шаг у всей улицы на виду. Соседи все замечают.

— И у тебя замечают?

— Пока еще, думаю, считают меня тут все ловкой сволочью.

— Странные составы на Лихую прошли. Начало переброски дивизии? Квартирьеры?.. Замечай номера паровозов. Мы их на фронте проверим.

— Успею ли сообщить? У меня связь одна — ждать, когда связной подойдет.

— Успеешь. Армию нашу ты б сейчас не узнал! Мы уже Казань заняли! Часть царского золотого запаса захватили! Теперь, чтобы по-серьезному наступать, им нужно перебросить на какой-то участок хотя бы дивизии три. Но это же больше сотни эшелонов! А в сутки сколько они перебрасывают? Семь-восемь: ни вагонов, ни паровозов. Значит, неделя-другая у тебя всегда есть… Да где там восемь составов! Товарищи на железной дороге работают здорово.

— И у нас в депо тоже?

— Конечно. Но только и знать тебе это не следует. Твоя задача — чистая арифметика… Что за парня верховые гнали, когда ты ко мне шел?

— Брат это мой.

— Брат?

— Он вчера какой-то дрянью ворота скутовского дома намазал. Собаки от нее будто взбесились! А Краснов-то ведь там находился: дом этот, как крепость. По существу, из-за собачьей грызни мне про совещание и стало известно.

— Молодец!

— Да не очень. Брат же он все-таки мне.

— Это ты прав.

— В том-то и дело. Приходится сейчас очень резким быть. С ним рвать очень грубо. А я же в семье живу: мать, отец, сестре двадцать лет. С нею я просто как на ножах, хотя девка она, я тебе скажу, чудо. Вот бы такого помощника!

— Подожди, но не сам же он это придумал!

— Сам! Он что угодно придумает. Пятнадцатый год парню — самый отчаянный возраст. Правда, дивчина, о которой ты спрашивал, Мария Полтавченко, с ним как-то связана. По-моему, они даже вместе к насыпи вышли. Я говорил уже: с братом ее он очень дружил, хотя тот и постарше. Брат этот сейчас у вас там, в Воронеже: он с нашими отступил. Я потому и в провожатые ей по городу навязался, чтобы посмотреть, что за дивчина, хотя и глупо было: я же на встречу с тобой шел. Правда, точно не знал, будешь ты сегодня или не будешь?

— Ну, а брат-то удрал?

— К вагонам на ходу подцепился. Он как кошка прыгает. В общем, Василий, работать мне тут вовсе непросто, и еще кого-то сейчас подключать… Пока не освоюсь, как следует, лучше я из себя одного буду жилы тянуть. По качеству сводок ко мне же претензий нет?

— Военспецы довольны. Удивляются только, как это все один человек успевает.

— Не верят из-за этого иногда? Но я ж устроился очень удачно. Везет, что ли? Посуди сам. Я ведь не сразу сюда попал. Прежде в Новочеркасске с купцами кутил. Они меня с Фотием Варенцовым свели: «Наш, мол, да парень хороший. Да денег много у него…» А сын Фотия знаешь кто у нас? И когда я сюда, домой-то, приехал, у меня уже слава была, будто я несколько лет мясом торгую и в Новочеркасске сильную руку имею… И второе. Лавка у меня, ты же видел, что тебе наблюдательный пункт: лучшего и не надо. А ведь я ее сам не строил. Я ее купил. А у кого? У того же Фотия Варенцова. Ну и ты же понимаешь, как важно то, что я ее сам не строил, а купил, и именно у него. Иначе и не скажешь — везет!..

За углом дома раздался голос отца Леонтия Артамона Елисеевича:

— И мать твоя, Фисун, брехала, и отец, и дети брешут!.. Леонтий! А Леонтий!..

Голос раздавался все ближе. Артамон Елисеевич — тощий, бритый старик — вприскочку, по-сорочьи, подбежал к груше, сбычившись, поглядел на Василия и вдруг как взорвался:

— Леонтий! Фисунов говорит: в лавке твоей криво окна прорублены!

— Ну и что, батя?

— Как — что? Я сам с отвесом проверять ходил!

— Погодите, батя! О чем вы? Какие окна? Какой отвес? Не видите — с божьим человеком беседую? Я в монастырь хочу вовсе уйти!

— Дурак! — взвизгнул Артамон Елисеевич. — И я дурак был, когда на богомолье в Киеве с утра до ночи поклоны клал! Монахи-то в очередь служат! А мне кто очередь ставить будет? Сам их мелом по рясам метил! Согрешил, прости меня, господи! Трижды за сутки меняются, а я все сутки один!

— От невежества так говорите, — наставительно сказал Василий.

Артамон Елисеевич притопнул на него:

— Цыть! С сумой по миру ходишь, Христа ради на пропитание просишь, а учишь? Кого учишь? Меня учишь? Себя учи! Как деньги себе нажить, учи!..