— Продолжаю, — несколько веселее сказал Врангель. — «После самого незначительного отдыха и восполнения утерянной материальной части и технических средств, а также приведения в полную боеготовность судов мы готовы немедленно приступить к осуществлению поставленной нам задачи... — Голос Врангеля креп, наполнялся обычным металлом: он все больше начинал верить в осуществимость задуманного. — Поставленной задачи». Да!.. И еще: «Уточненная численность армии и личного состава флота, а также список боеспособных судов будут мною сообщены вам дополнительно, по сборе всех этих сведений, по прибытии в Константинополь...»

— Блистательный дипломатический шаг! — воскликнул Коновалов. Похоже, его несдержанность имела дальний прицел. — Борьбу, прекращать не собираемся, пустите в Константинополь! — И он преданно засмеялся, зорко следя, однако, за выражением лица главнокомандующего, которое, с закрытыми глазами, с опущенными углами губ, с затвердевшими скулами, было как маска.

— Под декларацией будут стоять три подписи: моя, твоя, Павлуша, генерала Коновалова. Почему ты опять молчишь, Павел Николаевич?

Шатилов потер тонкими пальцами подбородок.

— Я привык верить в благородство французов. Но я знаю, их коммерческий дух сильнее благородства. Как только мы покинем Россию, мы станем для них зуавами — не больше. Ну, иностранный легион, и то вряд ли. В легионерах они твердо уверены. А наш солдат, да и офицер, зараженные чумой большевизма, не опора их интересам.

— Что же ты предлагаешь? — Врангель посмотрел на него в упор похолодевшими, словно выцветшими глазами.

— Ничего. Разумеется, я подпишу декларацию, — поспешил сгладить дурное впечатление Шатилов. — Сейчас не время для дискуссий.

— Вот именно! — немедля воспользовался промашкой своего начальника генерал-квартирмейстер. — Мы довоевались до того, что превратились в думцев.

— Итак, решено, господа. Пришлите офицера, я продиктую. И проследите, чтоб документ был немедленно доставлен. Тебя же прошу задержаться, Павлуша...

Оформив декларацию по всем правилам штабного искусства и вызвав катер с крейсера «Вальдек-Руссо», Коновалов, чувствуя безмерную усталость, сбросил мундир и сапоги и улегся на удобную корабельную койку. Впервые за долгие годы в армии пришла мысль о том, что усталость эта копилась давно, и именно от штабной службы, от бесконечных бумаг, готовящих сражения, а затем анализирующих их исход, потери в живой силе и технике, от груза ответственности и груза обид, оттого, что, когда все хорошо, тебя не замечают, а когда прорыв — все шишки на бедного Макара. Так и он, Коновалов, ставший третьим лицом всех Вооруженных сил Юга России, генерал-квартирмейстер, доживший до седин, не заработал за долгую беспорочную службу ни поместий, ни капитала, а всего лишь несколько боевых орденов, ценность которых теперь скорее музейная, ибо при крайней нужде их и не продать — не купят.

От грустных мыслей Коновалова отвлек тихий стук в дверь каюты. Вошел полковник. Вероятно, дежурный по оперативному отделу. Увидев лежащего генерала, который не сделал и попытки подняться, он замялся.

— Что у вас там? — прервал его сомнения Коновалов.

— Осмелюсь доложить. Пришел французский катер за пакетом. А исходящего номера нет. Все делопроизводство брошено в Севастополе, как вы изволите знать. Считаю, отправлять пакет без номера невозможно. Поэтому позволил себе побеспокоить ваше превосходительство.

Коновалов поморщился: черт бы побрал этих службистов! Этих аккуратистов, на которых даже эвакуационная паника не действует. Подумаешь, очередное сочинение Врангеля пойдет без номера!

— Что тут думать! — сказал он невесело. — Вы какой одеколон предпочитаете употреблять, полковник?

Тот стоял вытянувшись и глупо моргал круглыми детски-голубыми глазами, в которых стыло недоумение.

— Вам непонятен вопрос, полковник? — генерал-квартирмейстер встал.

— Глубина его, ваше превосходительство. Простите: второй смысл, так сказать.

— Второго смысла нет. Номер одеколона?

— Сорок семь одиннадцать, ваше превосходительство.

— Ну и отлично! Ставьте этот номер и отправляйте пакет, черт его дери! Мы сейчас снимаемся с якоря, вам хоть это известно?

— Точно так, ваше превосходительство! — полковник принял под козырек и, щелкнув каблуками, вышел.

«Нет, русская армия непобедима, — подумал Коновалов. — Ведь в каждом из нас сидит такой неистребимый полковник. Он слышит стук — это его бьют по голове, а он говорит: «Входите». — Он походил по узкой каюте, собираясь с мыслями, но, услышав звук заработавших корабельных машин, вновь покойно улегся в койку: считал, что для него наступает благоприятное время, и думал, как встретить его...

«Генерал Корнилов» брал курс на Ялту. Следом, как тени, шли французский миноносец и крейсер под флагом адмирала Дюмениля. Зачем? Чтобы оказать помощь Врангелю или задержать бывшего главнокомандующего, если тот предпримет что-то не оговоренное с союзниками — решит сдаться большевикам, захочет удрать в Констанцу или через проливы? «Мало ли что могут придумать эти неожиданные русские», — решил щуплый адмирал Дюмениль, информируя о своих приказах корабли графа де Мартеля.

«Действуйте согласно возникшим обстоятельствам и интересам Франции, — немедленно ответил Верховный комиссар. — И не забудьте отдать строгий приказ: чтоб ни одного, даже ружейного выстрела не последовало от нас в сторону большевиков и чтоб никто не посмел отвечать на их огонь, если таковой и последует».