— Доносительство, доносительство, мой дорогой. Мы с вами боевые офицеры, а не чины жандармского управления, мать вашу за ногу!

— Но и полковник, согласитесь... — поручик замялся, подыскивая выражение. — Его ’ечи ст’анны, должен п’изнаться.

— И я, если быть честным, не ожидал такого, — сказал капитан Дубяго, и его жирное лицо заколыхалось, заплывшие глазки глядели настороженно. — У полковника Белопольского будут неприятности.

— Если мы с вами, господа, станем тряпками и бабами — возможно, — пристукнул по столу подполковник Есипов. — Попадет в застенок к контрразведчикам, и на то, что он князь и боевой полковник, никто не посмотрит. А если мы с вами одну позицию займем, выйдет у господина ротмистра полный афронт. Ничего мы не слыхали, никаких политических разговоров. Издетский, изрядно выпив за обедом, вел себя нетактично по отношению к полковнику. Они повздорили.

— По какому поводу? — вновь подал голос молчаливый Дубяго. — Надо же точно договориться, господа.

— По вечному, тактическому хотя бы. — Есипов угрюмо усмехнулся. — Главный вопрос Добровольческой армии: брать Царицын, как требовал генерал Врангель, иль идти на Москву, согласно директиве Деникина. Устраивает вас такое, господа?

— Вполне, — беспечно колыхнул щеками капитан Дубяго. — Предлагаю немедля скрепить заговор рюмкой. Артельщик! — крикнул он официанта. — Принеси-ка...

Он не успел закончить. В раскрытое окно залы кто-то бросил с улицы одну за другой две гранаты. С громовым звоном полетели стекла и зеркала. Раздался звук разбитой посуды, крики. Зала окуталась густым и едким дымом. Одна из гранат разорвалась неподалеку от столика. Есипов, Дубяго и де Бальмен лежали в лужах крови. Они были мертвы.

— Ох, сволочи! Чуть левее — и мы бы легли, — сказал из-за соседнего столика поручик-артиллерист. Большая голова его на очень тонкой шее странно дергалась. — Пронесло, слава тебе, господи! — И он истово перекрестился...

— Большевики постарались, — определил кто-то из толпы, сбежавшейся на происшествие. — Их почерк.

— А может, в самого генерала Кутепова метили? — предположил поручик-артиллерист, еще возбужденный, радостный, уже оправившийся от страха. — Генерал обычно обедает здесь в это время. И сегодня был.

— Считайте, повезло и генералу! Гранат могло быть и больше — на всех хватило бы!.. Но куда смотрит охрана?! Среди бела дня, господи! Безобразие!.. — послышались возмущенные голоса.

Глава девятая. СЕВАСТОПОЛЬ. СТАВКА ВРАНГЕЛЯ В БОЛЬШОМ ДВОРЦЕ

1

Врангель упивался властью.

Состояние, которое он постоянно испытывал в эти летние дни, можно было назвать полным, безграничным счастьем. Все шло отлично. Казалось, все удается. Он поступает правильно, умно, тонко, гибко. Успехи, успехи, успехи — такое было впервые в его жизни. Лозунг «левая политика правыми руками», придуманный не им, но им принятый, приносил плоды. Армия перестала называться Добровольческой (многие чины армии скомпрометировали это название), стала Русской. В Симферополе который день заседала земельная комиссия бывшего сенатора Глинки — там с пеной у рта спорили консерваторы и «демократы», а сам Председатель комиссии заявлял, что «только царь... может решить земельный вопрос».

Главнокомандующий принял в Севастополе депутацию из портовых рабочих, готовых забастовать, милостиво беседовал, обещал повышение жалованья, снабжение по интендантским ценам, как военнослужащих; обратился с воззванием к русским людям («Слушайте, русские люди, за что мы боремся: за поруганную веру и оскорбленные ее святыни... за прекращение междоусобной бойни. За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси. За то, чтоб русский народ сам выбрал себе хозяина...») и с воззванием к русским офицерам, служащим в Красной Армии («Я прощаю вас!»). Оба воззвания были написаны им самим и, как все, что он сочинял сам, отличались пышностью и витиеватостью слога, обилием красивых эпитетов и восклицательных знаков: Врангель, человек сухой и жесткий, искренне верил, что в его обращениях к армии и народу должны быть необычные и несвойственные ему «высокие» выражения, которые давались с трудом — их надо было мучительно выдумывать.

Подхалимы называли его Петром Четвертым. И все чаще звучали проповеди во здравие «болярина Петра», кандидата на царский престол. Но Врангель не торопился. Даже счастливое стечение обстоятельств не могло заставить его поспешить. Знал, его время еще не пришло. Он выступил в печати, скромно заявил, что хозяином земли русской никоим образом себя не считает.

Фронтовая обстановка тоже складывалась благоприятно. Поляки активизировали наступление, и основные силы большевиков, в первую очередь конные соединения, были брошены против них. Врангель проводил поспешную мобилизацию, закупал и реквизировал лошадей, разрабатывал план летней кампании — десанты, несколько последовательных чувствительных ударов в спину Красной Армии. Успех этих наступательных операций означал для Врангеля не только укрепление его авторитета, не только расширение контролируемой им территории, но и усиление политических акций в глазах французов, американцев и, конечно, в первую очередь англичан, которые продолжали вести двойную игру.

Чтобы получить индульгенцию и оправдать будущее наступление (ведь еще недавно Врангель клялся союзникам, что его задача — лишь оборонять Крым и дать возможность армии эвакуироваться в Константинополь), в адрес французской миссии была послана телеграмма: «Считаю своим долгом доверительно предупредить вас о возможном наступлении в Мелитопольском районе на тот случай, если б наше наступление было истолковано иностранными державами как противоречащее решению главнокомандующего принять меры к прекращению гражданской войны в России... Надлежит указать на то, что предпринятая операция имеет единственной целью обеспечить базу для продовольствия, без которого и армиям Юга России и самому населению Крыма угрожали бы голод и гибель».

Пройдоха Маклаков, еще Временным правительством назначенный послом в Париже и признанный Врангелем, верноподданнически доносил, уверяя главнокомандующего в правильности его действий: «Мысль о возможности сохранить Крым крепнет в правительственных и умеренных общественных кругах. При начале ваших успехов откроются шансы и на помощь Англии».

Через Францию Врангель искал связей с Польшей для совместной борьбы против большевиков. Предварительные разговоры казались ему обнадеживающими. Фон Перлоф доносил из Парижа, что его миссия завершается благополучно. 20 мая вместе с Кривошеиным он прибыл в Севастополь на английском крейсере «Кардифф», шедшем под флагом контр-адмирала Хопа. В тот день главнокомандующий отдал приказ армии перейти в наступление. В приказе, впервые от имени не только командующего армией, но и правителя Крыма, Врангель заявлял, что идет освобождать отчизну, обещал народу землю, прощение заблудшим, стране — волею народа поставленного хозяина…