— Завтра, моя блядушечка, я начну новую жизнь. Чем гуще лес, тем толще партизаны.

Он издал стон, снова рухнул на полку девушки, зарылся лицом в ее подушку, резко сел, заставил себя подняться и, грозно раскачиваясь из стороны в сторону, встал посреди купе. Его взгляд был пустым и мутным, губы казались влажными.

— Я завидую мухам, их жизнь так проста.

Мужчина ударил кулаком по двери купе. Покачнулся всем телом. Заплакал и посреди плача разразился заливистым смехом.

— Ударь меня. Ударь! Бей так, чтобы чужие боялись. В морду, бей в морду!

Мужчина кричал, и пот катился по его лицу. Девушка неподвижно сидела на месте. Мужчина упал на колени, попытался дотронутся до девушки и произнес ласково, почти шепотом:

— Ну ударь же! Раздроби дураку голову, шлюшечка. Моя маленькая садисточка. Ударь меня. Ударь по почкам, чтобы я почувствовал вкус жизни. Научи меня жить и даруй мне покой. Даже самая гнилая русская блядь милосерднее, чем ты. Я хочу уснуть навсегда. Уснуть и не проснуться. Выдерни же штепсель, перережь провод... перережь... — Он покачнулся к двери купе и закричал в коридор: — Чаю! Раиса, чаю!

Вскоре Сонечка принесла поднос, на котором стояло несколько стаканов с дымящимся чаем. Мужчина опустошил их один за другим. Его лицо стало красным и лоснящимся, а по шее крупными каплями струился пот. Он вытер голову, рявкнул, прочищая горло, и провалился в глубокий сон. Из соседнего купе послышались приглушенные голоса.

От горячего чая окно запотело. За ним на страже у мертвой тайги стояли снежные силуэты тонких елей. Позади открытого пространства в тени небольшого кустарника ютилась заброшенная железнодорожная станция. Поезд промчался мимо нее с такой скоростью, что осколки разбитых окон посыпались на обледенелую землю. Вскоре ели пропали, и поезд окружили суровые и почти пустынные пейзажи.

Девушка стала искать в сумке альбом для рисования, но нашла иркутский подарок и долго крутила его в руках. Это был комнатный термометр в виде кремлевской башни. Она поставила его на стол рядом с вазой.

Огни станции окрасили снег и страницы раздираемой ветром газеты в зеленый цвет. Девушка услышала крик Раисы:

— Отправляемся, как только получим разрешение! До этого момента всем оставаться в своих купе!

Поезд стоял на пограничной станции Наушки. Пограничники собрали паспорта всех пассажиров и вывели невменяемого мужчину на улицу. Таможенники приступили к ритуалу досмотра. Процедура продолжалась шесть часов десять минут. В список изъятых вещей попал и альбом для рисования девушки.

Незадолго до того, как поезд тронулся, пограничники внесли мужчину обратно в купе. Из его весело похрапывающего, время от времени скрипящего зубами рта текла слюна, падая на замызганную жирными волосами наволочку.

Поезд проревел, взвизгнул и бодро тронулся с места. Из бежевых пластмассовых динамиков над головами пассажиров ползла, словно танк, Шестая симфония Чайковского.

Девушка встала, собрала со стола грязные стаканы, вышла в коридор и направилась в купе Раисы и Сонечки, где Раиса пригласила ее присесть и выпить с ними чашку чая с лимоном.

Девушка благодарно кивнула. Она опустилась на жесткую полку и стала разглядывать торчащие из вазы горчично-желтые хризантемы. Раиса отрезала тупым ножом дольку лимона и стала с интересом рассказывать:

— В январе тридцать четвертого помер железнодорожник, проживавший в одной из комнатушек нашей коммуналки. Его тело еще не успело остыть, как вокруг с немыслимой силой стала разгораться ненависть. Мать начала борьбу за комнату, и в этой схватке не было правил. В один прекрасный вечер все закончилось, так как в эту каморку въехала чужая женщина. Мать называла ее Иудой, хотя соседская Нюта сказала, что она была когда-то видной фигурой, секретарем какого-то вождя-троцкиста. Мне эта женщина нравилась. Я спросила у матери, можно ли мне заходить к ней, пока мать на работе. Мать строго-настрого запретила и для усиления эффекта влепила мне крепкую пощечину. Женщину звали Тамара Николаевна Берг. Отец называл ее Марой, и с разрешения отца я стала бывать у нее, когда матери не было дома. Так мы прожили пару лет, и всякий раз, когда мать называла Тамару никчемным человеком или Иудой, отец приказывал ей замолчать. А потом в один день женщины не стало. Дверь ее комнаты забили гвоздями. И только когда мать умерла, отец рассказал мне, что она донесла на эту женщину и ее забрали.

Раиса сглотнула, мгновение помолчала, после чего зло сплюнула в угол:

— Правды никто не любит.

Девушка, не оглядываясь, вышла. На душе было тяжело, но, придя в купе и увидев мужчину, она немного успокоилась. Она легла на полку и закрыла глаза.

Она думала о Захаре, отце Ирины, Митька называл его человеком любви и ужаса, ему было уже за восемьдесят, он был сух и подтянут. Когда ее впервые представили Захару, тот сказал, неужели ему в его возрасте суждено отправляться в лагерь по обвинению в шпионаже. Ирина рассказала, что для Захара тридцать седьмой начался уже в тридцать четвертом. Именно тогда пропал его старший брат, работавший в Коминтерне.

Поезд остановился посреди потрескавшегося асфальтового простора. Они прибыли в Сухэ-Батор, пограничную станцию на стороне Монголии. Девушка вышла в коридор и облокотилась на поручень. Дверь вагона открылась, и вслед за ревущим ветром в вагон втиснулась группа милиционеров, окутанных характерным запахом железнодорожных шпал, в синих формах и забавных пилотках, за ними следовали серьезные пограничники, после чего дверь захлопнулась. Пограничники вытащили мужчину в коридор, он приоткрыл один глаз и тут же закрыл его, рубашка мужчины была мокрой со спины.