— Знаешь, почему человек живет дольше, чем многие животные? Потому что звери всегда полагаются только на инстинкты и никогда не ошибаются. Мы же, люди, верим в торжество разума и все время промахиваемся. Половина нашей жизни уходит на то, что мы совершаем глупости, вторая половина — на понимание того, что лоханулись, и попытки исправить то, что можно исправить. Вот для всего этого цирка нам и нужно так много лет. Я родился в сорок первом. Отец, которого, как известно, не выбирают, зачал меня по пути из трудового лагеря на фронт. Мать была озлобленная и суровая женщина. Она ненавидела отца, который уехал в тюремном вагоне хлебать баланду в Сибири и оставил ее голодать перед самой войной. В пять лет я знал об этой жизни все, остальные сорок ушли на то, чтобы понять ее.

Мужчина поднял с земли горсть камней и стал один за другим кидать их в воду. Девушка видела, как напряглись его руки.

— Я часто задумываюсь, как мне удалось выжить. В юности я до дури боялся всего, а потом решил победить страх. Пошел в секцию дзюдо, и через пять лет у меня был черный пояс. После этого я уже не боялся. Я готов умереть когда угодно. Но даже сейчас, когда я возвращаюсь домой в Москву и слышу, как мать дышит в соседней комнате, моя кожа покрывается мурашками. Я презираю ее, хотя порой мне ее жалко. Человек, который всегда прав, — убийца без зрения и слуха. Правда, тебе этого не понять, да и не надо. Просто будь и всё.

Мужчина замолчал, вокруг повисла напряженная тишина. Он достал из сапога нож, щелчком открыл лезвие и провел пальцем по его блестящей, отполированной поверхности. В его полузакрытых веках пряталось глубокое разочарование.

— Нет ни рода, ни связей. Нить оборвалась еще до моего рождения, да и стоит ли будить призраков. Повозка прошлого везет лишь к мусорной яме.

Он протянул нож девушке.

— Здесь отцовский крест, на этом ноже. Не знаю, что он им делал, но я ударил этим ножом Римму. Одна зараза убила другую заразу.

Он коснулся лезвием ножа своей щеки.

— Теперь он твой.

Девушка взяла нож. Тяжелый. Черная костяная ручка и вплавленный в нее серебряный православный крест. Она ощутила его силу и почувствовала, словно сквозь нее прошел весь проделанный ножом путь, со всеми его светлыми и темными сторонами. Все радости и печали, надежда и отчаяние, ненависть и любовь. Затем она посмотрела мужчине прямо в глаза и сказала, словно Иов:

— Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне [2] , Вадим Николаевич.

Мужчина нежно дотронулся до ее руки, достал из кармана пачку «Примы» и закурил. Девушка щелчком открыла лезвие и посмотрела на руки мужчины. Перевела взгляд на тяжелое острое лезвие. Сколько людей было убито им?

Она достала из кармана джинсов купюру в двадцать пять рублей и протянула ее мужчине. Тот, слегка улыбаясь, взял деньги и, аккуратно сложив, убрал их. Лихая поземка кружилась у его ног в кожаных ботинках с тупыми носами. С неба падали обрывки крупных и хрупких снежинок.

Как только мужчина ушел, пришли дети. Они восхищались всем и выпрашивали всё, что было на девушке: кольцо, цепочку, пуговицы, пояс, заколки, платок. Цепочку она отдала самому старшему мальчику. Тот посмотрел на нее, отбросил в сторону и стал выпрашивать ботинки. Вслед за детьми появились белки с черными хвостами. Они запрыгивали ей на плечи и на голову, одна попыталась ухватить ее за лицо. Дети скакали вокруг и криками подбадривали белок. У одного мальчугана была палка, и он попытался ткнуть ею девушку. Она громко закричала, мальчик бросился наутек, но вскоре вернулся и продолжил начатое. Девушка выхватила палку из его рук и переломила ее. Ребенок заревел, белки пропали, а дети стали смеяться.

Девушка решила пройтись вдоль берега. Дети следовали за ней по пятам, один из них бросил в нее небольшой камень. Женщины издалека следили за проказами детей и посмеивались. Девушка сунула руки в карман и потрогала нож, она не думала ни о детях, ни о женщинах.

Сонное небо быстро потемнело, порывистый ветер с гор на мгновение принес снег, смешанный с градом. После чего ветер стих, и вокруг распространилась тишина весеннего вечера.

На деревню опустились легкие сумерки, когда с гор, гоня овец, вернулись Гафур и монгол. Одного крупного барана тут же зарезали, кровь из шейной вены слили в красное пластмассовое ведро и отдали его пожилой женщине. Та забрала ведро и ушла в юрту.

Монгол освежевал барана. Затем они с Гафуром разделали тушу. В это время женщины разожгли стоявшую во дворе печь. Готовые куски мяса монгол сложил в овчину, и вместе с Гафуром они подтащили ее ближе к печи.

Монгол открыл дверцу печи, полной раскаленных камней. Взяв щипцы, он стал доставать камни и засовывать их в шкуру. Затем они с Гафуром подвесили шкуру над огнем так, чтобы шерсть овчины обгорела.

Прошел час, шкуру развернули и куски готового мяса сложили в металлический таз. С северо-запада задул холодный ветер.

Девушка зашла в юрту, чтобы согреться. Мужчина в добродушном расположении духа сидел за низким столом, помешивая чай в стакане. Девушка терла замерзшие руки, протягивая их ближе к огню.

— Скоро май, моя девочка, — сказал мужчина. — Я люблю апрель, но ненавижу май в Сибири. Ветер задувает с прогнивших мест, приносит жуткие вьюги. Все это ужасно противно.

Вялое солнце растворилось в небе, ему на смену пришла луна. Они сидели на полу юрты, каждый на своем месте. Мужчина протянул хозяину юрты подарки: ручную дрель, мармелад, банку соленых огурцов и кучу газет, женщинам он подарил польские духи и янтарные бусы. В ответ он получил пятнадцать свежих шкурок сурка. Они ужинали в тепле юрты, ели отличную баранину и поднимали тосты. Гафур заправил кальян астраханской марихуаной и изготовленной из казахской конопли крепкой, маслянистой нефтянкой. Кальян курили мужчины, женщинам его не предлагали.