Она надушена как одна из девушек Мадам, но без вони и гниения. Она одета в блестящее платье, которое слишком ей велико, ее веки накрашены голубыми тенями, глаза теряются в них. Бусы висят у нее на шее. Все о чем я могу думать, когда она обнимает меня и говорит мне что скучала по мне, это то, что я не хочу возвращать их в особняк. Я не хочу возвращать ее к человеку, который убил наших сестер по мужу и вполне возможно причастен к жестокому выкидышу. Я уверяю ее, что поеду с ней обратно в особняк, что я буду беречь ее. Я пытаюсь найти слова, но все что я нахожу – это чувство вины. Если что-то случится с Габриэлем, это будет моя вина. Если с ней что-то случится, это будет моя вина. Когда мы отпускаем друг друга, она моргает, синие тени, то появляются, то исчезают.

– Ты одета в зеленую юбку – говорит она – Ты вернулась туда, не так ли?

– Да – говорю я чтобы просто с этим покончить – Он хочет встретиться снами у Рида, так чтобы мы могли забрать Боуэна и Элли.

Мы стоим на расстоянии от Мадам, которая смотрит на нас между охранниками, но не приближается. Она достаточно далеко чтобы нас услышать и машина Вона стоит там где ее невозможно увидеть, пока водитель ждет нас. Мы одни, вдали от возможности быть подслушанными или записанными, и может быть это единственный шанс, который у меня есть, чтобы сказать Сесилии правду о Габриэле, и о том, что я видела на Гавайях, пугающую и удивительную реальность, что еще есть жизнь, а не то, чему нас заставляли верить. Я хочу. Я так отчаянно хочу кому-то рассказать, даже если это моя младшая сестра по мужу. Которая столь-же бессильна, как и я. Но я знаю, что я не могу. Раньше она знала мои секреты, и последствия были разрушительными. Этот секрет слишком драгоценен. Я не могу.

– Распорядитель Вон, нашел меня после того, как я нашла своего брата – говорю я – Мой брат сейчас в особняке. Это долгая история и я хочу тебе рассказать об этом, но…

– Ты приехала убедить меня и Линдена вернутся в особняк, не так ли? Это нормально. Я думала об этом, и Линден, мы говорили об этом, нельзя все время убегать и оставлять Боуэна одного. Лучшее что мы можем сделать, это вернутся домой.

Она снова обнимает меня. Ее переполняет энергия, и я не могу вспомнить, когда в последний раз она была такой счастливой.

– Я так рада, что ты вернулась – говорит она, теперь она тянет меня к Мадам и зовет Линдена.

Мадам хватает ее за платье, когда мы проходим мимо.

– Потише, детка! – рычит она, каким то русским акцентом – Ты хочешь разбудить моих девочек?

Я не помню, чтобы до этого, она называла ее «детка». Обычно это было «глупая девчонка» или «бесполезная».

– И сними платье – говорит она – Ты слишком тощая. Ты втаптываешь его в грязь.

Сесилия возится с юбкой, негодующе, но все еще в приподнятом настроении. Я думала, что мне придется убеждать ее, чтобы она вернулась в особняк, но, кажется, Линден, уговорил ее еще до того, как я вернулась. Упрямая, как и он, она всегда будет преданна ему.

Мы находим Линдена на каруселях, и я начинаю подозревать, что готовность вернуться в особняк, имеет много общего с тем, что она хочет увезти его подальше от того места, где так много воспоминаний о Роуз. Или хочет притвориться, что его отец совсем не тот, каким мы его знаем, потому что тогда, по крайней мере, Линден все еще может иметь отца. Он видит мое отражение в металле, в самом центре строения.

– Джаред говорил нам, что ты нашла своего брата – говорит он – Я рад.

– Спасибо – говорю я, мой голос тих, как и его. – Твой отец послал за нами машину. Он надеется, что ты вернешься домой.

Это заставляет его развернуться. Его глаза мертвы. Он выглядит так, как будто он не спал вообще, пока меня не было. – Это он? Сесилия, тогда ты должна вернуть это платье и эти вещи.

Сесилия понимает, и удаляется, на этот раз все проходит без происшествий. Как только она уходит, он пытается говорить, но слова не приходят.

– Я тоже кое-что узнала о своих родителях – говорю я – Не очень приятные вещи.

– Я читал о двадцать первом веке, когда был моложе – говорит он – Я хотел знать о таких вещах, как рак, мышечная дистрофия и астма. Я хотел знать, что может быть такого ужасного в этих болезнях, что мы так отчаянно пытались избавиться от них. Знаешь ли ты, что лечение рака является токсичным для организма? Родители предпочитают травить своих детей, если это может их спасти, чем ничего не делать и наблюдать, как они умирают. Я думал об этом, и думал о том, что ты сказала. О том стихотворении. Как и сотни лет назад, люди по прежнему задаются вопросом, почему они здесь. Я думаю, что люди всегда были в отчаянии. Я думаю, это было всегда, делать что-то ужасное, если это может помочь, когда единственная альтернатива – смерть. Может быть, именно это и происходит с родителями.

– Ты именно так относишься к Боуэну? – спрашиваю я – Ты причинишь ему боль, если будешь думать, что это поможет ему?

– Мне никогда не приходилось принимать подобные решения – говорит он – Как то я не могу заставить себя представить это.

– Может быть, это отчаяние – говорю я – Может быть, мы не можем позволить себе рассыпаться, не попытавшись. Мы не можем позволить себе отпустить людей, которых любим.

Он смотрит на меня и в солнечном свете его глаза оживают, приобретая зеленый оттенок с золотом.

– Иногда мы можем – говорит он.

Линден идет за Сесилией, и я говорю ему, что тоже скоро подойду. Я знаю, мы не вернемся сюда, и прежде чем мы уедем, мне нужно кое с кем увидится. Я нахожу ее в зеленом шатре, по локти в бочке с оранжевой краской. С салфеток, висящих на бельевых веревках, капает на ее волосы.

– Ты знаешь – говорит Сирень, не поднимая глаз – Я видела много глупых девушек, но ни одна так глупо не возвращалась сюда, если сбегала.

Ее темная кожа имеет зеленый оттенок. Ее глаза серебряная пыль, чтобы соответствовать ее холодным губам.