Пётр записал расход личного состава на разграфлёной дощечке.

Надраенные берцы, поверх которых Жёлудь пустил брючины, выглядели как грубоватые ботинки. Для плотного костюма в самый раз. На улице оказалось свежо и солнечно, дул ветер, день далеко зашёл на вторую половину. Мусорные рабы, оптом закупленные муниципалитетом на рынке из числа мужиков и баб за сорок без определённой профессии, а потому самых бюджетных, мели тротуары под присмотром ражего дворника.

Щавель поймал коляску. Дарий Донцов проворно занял место на облучке возле кучера, отец с сыном расположились на диване.

— Н-но, рябая! — звонко чмокнул водитель кобылы и шевельнул поводьями.

Молодая лошадка резво и без понуканий довезла пассажиров до крыльца длинного каменного дома в конце проспекта Льва Толстого, где он переходил в улицу Алексея Толстого и заворачивал на улицу Аэлитную. Далеко от центра, но место относительно фешенебельное. Напротив стоял пятиэтажный доходный дом, набитый мелкими чиновниками и средней руки мастеровыми. Длинный дом был обнесён кованой оградой, внутри его что-то грохотало и лязгало. Над крышей торчала высокая красная труба со двора, из которой валил серый дым — котельная с паровой машиной. «Издательство Манулова» сияли латунные буквы на архитравном покрытии. Возле крыльца издательства стоял ростовой чугунный памятник Неизвестному Редактору с выбитым на постаменте девизом «МТА не пройдут!»

— Кто такие? По какому вопросу? — из будки у ворот вышел на длинной цепи привратный раб с плёткой в руке.

Старый, но крепкий, с цепкими глазами и уверенными движениями спортсмена, он говорил уверенно и строго. Жёлудь заметил, что указательный и средний пальцы привратника вымазаны чернилами.

Щавель бесстрастно взирал на невиданное доселе чудо — цепного раба с плетью надсмотрщика.

— Я боярин Щавель из Тихвина, — сухо ответил он.

— У вас рукопись? — раб придирчиво смотрел на бювар.

— Мне нужен твой хозяин по юридическому вопросу. Открывай.

— Вам назначено? — не унимался раб.

Старый лучник не ответил. Привратник, несмотря на старческую въедливость, усиленную синдромом вахтёра, сообразил включить заднюю и отворил железную калитку на воротах.

— Милости прошу, — пропустил он гостей, накинул засов и вернулся в будку, где ждала стилистической правки важная рукопись.

Длинный трёхэтажный дом, облицованный серым камнем, стоял чуть в глубине улицы и был похож на странную смесь фабрики, особняка и конторы, однако же вне всякого сомнения в этом стиле задуманный. За домом виднелся двор и постройки из красного кирпича сугубо утилитарного назначения. Забор обносил всё это хозяйство и заворачивал за угол, огораживая таким образом полквартала. В архитектуре и обустройстве проглядывал рачительный и ясный ум, не чуждый бахвальства, однако во главу угла ставящий рациональность и прагматизм. Шпалеры низко подстриженного можжевельника перед окнами придавали ансамблю чахлую принудительную эстетику.

По мощёной калиброванным булыжником подъездной площадке возле главного входа прошли к крыльцу. С почтением миновали памятник. Не то, чтобы он загораживал дорогу, но Неизвестный Редактор был изваян с таким мастерством, что по лицу его, по напряжённости фигуры, по тому, как держал короткую офисную плеть-семихвостку, понятно было — не пройдут!

И даже не столько молодые талантливые авторы в издательство, сколько их творения в печать.

Торопясь как на праздник, Дарий Донцов подскочил и распахнул перед господами высокую дверь с витражными стёклами, закрытую плетёной решёткой. От тряски в экипаже у Жёлудя разболелась голова. Он хмуро гадал, что окажется внутри, но там встретился большой тамбур, деревянная стойка справа и здоровенный дядька в чёрной форме с дубинкой на поясе.

— Здравствуйте, вы к кому?

На рутинный вопрос последовал рутинный ответ.

Проходная настолько напоминала Щавелю служебный вход новгородского кремля с его муравьиной текучкой, что проклюнулось таинственное дежа-вю, признак сбоя Матрицы.

Охранник выписал проспуск, объяснил дорогу и запустил посетителей в здание.

— Бывал здесь? — спросил Щавель раба.

— Нет, но всю жизнь мечтал, — сверкнул глазами Дарий Донцов.

Литературный невольник вертел головой, жадно оглядывал внутренности издательства и уверенно вёл господ, имея привычку к подобного рода заведениям. Навстречу им попадались словно озабоченные всеми тягостями мира сотрудники в ошейниках и без или обгоняли, спеша по служебным делам. Каждый держал в руке бумагу, от листка до прижатой к груди кипы. За дверями барабанили и позвякивали мелкие механизмы, под полом гудела и стучала мощная машина, создавая в здании фон деликатно работающей фабрики. Подхваченные деловой круговертью посетители донеслись до прохладной клети с каменной лестницей.

— На третьем этаже, — повторил Донцов наставления охранника.

Идти опять пришлось вдоль всего коридора. Щавель, впечатлённый громадой предприятия, бесстрастно взирал на бронзовые таблички. «Корректоры» и ниже приклеена бумажка «Соблюдайте тишину!». На чёрной дубовой двери покрывшаяся нефритовой патиной доска мрачно возвещала «Самотёчная», и Жёлудь инстинктивно шарахнулся от этой юдоли скорби, а Дарий Донцов покосился на неё свирепо, но в то же время грустно и с недоумением. Наконец, дошли до комнаты с весёленькой, натёртой с утра суконкой табличкой «Директор».

Дарий Донцов услужливо постучался.

Подождали. Тишина.

Щавель повернул ручку и открыл. В комнате оказалась приёмная с креслами и диванами, а также секретарским столом, только что брошенным. Крупная чашка с чаем ещё дымилась.

— На ловца раб бежит, — обосновал Щавель счастливое отсутствие всяческих препятствий в виде подручного и посетителей, — а к хорошему охотнику зверь льнёт.

Он прошёл к двери кабинета, небрежно стукнул костяшками пальцев по притолоке, отворил и вторгся, сопровождаемый свитой.