– Ах-ах-х-ах-ах-х-ахх-х, – донесся до меня монотонный звук, идущий за моей спиной. Стало снова страшно. Я обернулся и увидел себя, точнее мое тело. Оно лежало, выгнувшись дугой, с глазами навыкат, с черными большими зрачками. Из глаз текли непрекращающейся струйкой слезы. Из носа фонтанировала, словно гейзер, вторя ударам сердца, вишневая кровь. Она залила всю грудь и тягуче стекала на кровать, впитываясь в белую простыню.

– Ах-ах-х-ах-ах-х-ахх-х, – монотонный хриплый звук с бульканьем лился из моего горла и становился все громче и громче. Звук нарастал, пока не стал настолько громким, что я зажал уши и зажмурил глаза…

Я в своем теле вскочил и резко сел. Кровь повсюду. Иголки из тела постепенно уходили, тепло возвращалось. Сосед, спавший в нескольких шагах на другой койке, мирно посапывал. Все мое тело трясло от страха и необъяснимого. Я очень не хотел еще раз встретиться с незнакомой мне сущностью и ощутить нечто подобное. Я вскочил и принялся включать везде свет.

Щелк, щелк, щелк – щелкал я выключателями, и темные помещения насыщались мерным, с нарастанием, гудением дневных ламп. Щелк – и очередная дневная лампа с миганием и потрескиванием загоралась в помещении.

– Вставай!!! Вставай!!! – тряс за грудки я своего напарника, пока тот не сел на кровати и не спросил:

– Что случилось?

Когда я ему рассказал, он, конечно же, не поверил и сказал:

– Тебе приснилось, а кровь – из-за слабых сосудов.

Дима худой, словно скелет, отслужил полгода где-то на «материке» (так здесь называют части, к которым можно добраться по земле, а не по воде и воздуху). В той части его постоянно избивали старослужащие, и он до сих пор не отошел. Он до сих пор не верил, что его не мучают по ночам. Он, словно забитое животное, каким я был в Держине и на первом курсе НВМУ, загораживался от любого резкого движения или звука. Иногда он говорил со мной: «Я шел в армию несколько дней по лесу. В моей деревне осталось восемнадцать человек. Только старики и старухи. Один я молодой остался. Работы нет. Родители умерли. Бабушка – единственный мне близкий человек. Есть почти нечего, кроме ягод и грибов, собранных за лето и осень. На бабушкину пенсию покупали муку, соль перловку и масло. В огороде рос картофель и немного лука. В армии хоть одели и накормили». Я смотрел на него, и сердце сжималось от жалости. Он был атеистом-прагматиком и поэтому снова лег спать. А я знал точно, что мне никак нельзя спать, иначе все может повториться.

Что ОНО хотело? Что ЕМУ от меня было нужно? Что мне теперь делать? Я задавался этими вопросами и не знал ответов. Может, это из-за книг? Я же пишу о вещах, которые любой священник назовет богохульными…

И я сжег все, что у меня было в рукописях. Тетради горели в железном тазу, превращаясь в пепел, поднимающийся вверх. Там было все, что я написал. Было обидно, но страх перед неопознанным был сильней. Сгорели все стихи и первый вариант этой книги. Три 98-листовых тетради, исписанных от корки до корки, были уничтожены. Но покой не приходил. Я знал, что этого недостаточно, и дождавшись утра, ушел в гарнизон. В госпитале у меня были знакомые тетеньки, у которых я хотел спросить совета. Церкви в гарнизоне не было, только часовня, которую посещал монах на большие святые праздники. Мне никогда так не было страшно…

Тетя Лариса выслушала меня с серьезным видом, ни разу не перебив, и сказала:

– Вот тебе три церковные свечки. Зажги их и окрести ими каждый угол своего казенного дома. Пройдись вдоль каждой стенки, простукивая и читая «ОТЧЕ НАШ».

– Я слов не знаю, – сказал я и тут же получил в руки небольшой молитвенник…

…Дима меня встретил оживленно, рассказывая, что ему приснился молодой парень, который свисал с потолка и, присосавшись каким-то образом ко лбу, бил его по лицу, и было вправду больно, но потом он проснулся и парень исчез.

– Это не сон, – сказал я ему и с горящими свечами принялся простукивать ладонью стены и читать ОТЧЕ НАШ. Дойдя до угла, я выводил свечами крест и продолжал идти дальше, произнося молитву. Так я прошел все наши маленькие комнатки на втором этаже и небольшие подсобные помещения первого этажа, пока не остановился у двери в машинное отделение. Это холодное огромное и жуткое помещение величиной с футбольное поле и высотой потолка восемь метров. Я подергал металлическую ручку. Та обожгла меня ледяным огнем. Дверь не открывалась, как будто кто-то навалился с другой стороны всем своим весом и не пускал.

– Да придет царствие Твое!!! – повысил голос я, нараспев крича молитву.

– Да будет воля Твоя!!! На Земле!!! И на Небе!!! – отступив на шаг назад, я огнем очертил крест на двери, и та слетела с петель. Она упала на бетонный пол, подняв с него каменную крошку и пыль, которая, словно дым, клубами завилась в воздухе.

Своему напарнику Диме я велел сидеть наверху и не спускаться ни при каких обстоятельствах. Наверное, зря. Но я не знал, как пойдут дела дальше. Ведь я не герой тупого американского фильма с обязательным хорошим концом. От дверного проема шел могильный холод. Крича молитву и зажмуриваясь, я вошел в машинное отделение, держа перед собой горящие свечи.

– Отче наш, иже еси на небесах! – кричал я, стуча ладонью по стене. Настигнул первый угол и обдал его огненным крестом. В этот момент я что-то почувствовал. Оконные витражи, высотой в несколько этажей, задрожали, а лампы дневного света в глубине потолка громко загудели, глуша мою молитву. Гул усиливался вместе с вибрацией стекол. Искры посыпались на меня из некоторых электрических щитков, в изобилии поставленных по периметру помещения. Лампы начали с треском взрываться и осыпать меня битым стеклом. Страшно, но я, простукивая стену, двигался дальше и орал молитву, зажмурив глаза, чтобы не попали осколки.