Кейт протянула ему карикатуру:

– Вы не могли бы растолковать мне, в чем тут смысл? Не совсем понятно, о чем здесь речь?

Старичок принялся сквозь очки внимательно разглядывать рисунок.

– Ну, эта карикатура направлена против определенной группы политических мыслителей тридцатых годов. Что касается изображенной здесь пары, я с уверенностью могу сказать, что это светская львица Энн Картрайт и крайне правый деятель Консервативной партии, член парламента Джеймс Даннинг. В предвоенные годы он был очень откровенен и не лез за словом в карман. А ее политические взгляды отличались широтой и неопределенностью: она то коммунистам сочувствовала, то фашистам. Когда началась война, Джеймса Даннинга даже на время интернировали.

– Интернировали? За что?

– За прогерманские взгляды. К сожалению, в то время было модно сочувствовать фашистам, Освальду Мосли, сестрам Митфорд, «Кливденской кучке».

– «Кливденской кучке»? Никогда не слышала о такой.

– Ну, так их называли в коммунистической газете «Уик». Предполагают, что это был, так сказать, мозговой центр правых сил, хотя полной уверенности в этом ни у кого нет. Все они из высших слоев общества, все друзья Нэнси, я имею в виду виконтессу Астор. Их собрания обычно проходили в ее доме в Кливдене. Теперь это знаменитый отель. Может, помните, с ним еще был связан крупный скандал – так называемое дело Профьюмо? В период между войнами эти люди обладали невероятным влиянием, и не только в политике. По-видимому, они были сторонниками умиротворения Гитлера и установления дружественных отношений с нацистской Германией, причем добивались этого любой ценой. В их группу входили Джеффри Доусон – редактор «Таймс», Филипп Керр, Эдвард Ротермир…

– Ротермир? Это, часом, не тот, который лорд?

– Да-да, именно он. Потом Эдвард Ротермир еще был посланником в Америке. По крайней мере, какое-то время.

– И что, все эти люди были фашистами?

Старичок вздохнул:

– Ну, этого никто не знает наверняка. Сложное было время. Тем более что в события оказались вовлечены жаждущие наслаждений молодые люди, абсолютно не знающие жизни желторотые идеалисты, если не сказать больше. Но пресса их обожала. Поэтому люди, подобные Энн Картрайт с ее политическими метаниями, стремились к широкой огласке своей деятельности – как позитивной, так и негативной.

Кейт еще раз посмотрела на карикатуру, внимательно приглядываясь к молодой женщине с широко распахнутыми глазами.

– А какова ее дальнейшая судьба?

Хозяин лавки пожал плечами:

– Началась война. Стало не до веселья.

– Вы так хорошо знаете историю… Весьма впечатляет, – восхищенно заметила Кейт.

– Видите ли, я специалист в этой области. Если не знаешь, о чем речь, то и не поймешь, в чем соль шутки. А я люблю карикатуры. – Он вернул ей рисунок и, слегка склонив голову в сторону, поинтересовался: – Ну что, вам завернуть?

Кейт улыбнулась:

– Смотря сколько стоит. – Она достала кошелек. – Так сколько?

– Пять фунтов.

Продавец положил карикатуру в коричневый бумажный конверт, и Кейт сунула его под мышку.

– Спасибо. И за урок истории тоже.

– Старик, а еще на что-то гожусь, – подмигнул он ей.

Она снова вышла на Сесил-корт.

Вот еще один, едва видимый след, ведущий в мир Беби Блайт, о существовании которого она прежде и понятия не имела. За всеми этими вечеринками и гламуром скрывалось мощное течение политического экстремизма, невидимое на первый взгляд и непреодолимое. Может быть, Беби Блайт пала жертвой новомодных идей?

Пробираясь в сторону Стрэнда, Кейт пробилась сквозь толпу пешеходов и повернула к Холборну.

Девушку не покидало чувство, что она что-то упустила. Нечто очевидное и вместе с тем очень важное ускользнуло от ее внимания, хотя и находится прямо у нее перед носом.

Ах, если бы можно было снова съездить в Эндслей, хотя бы совсем ненадолго! Наверняка там, на месте, что-нибудь прояснилось бы. Особенно если еще раз заглянуть в ту поразительную, отделанную позолотой комнату. Показалось ли это Кейт, или в самом деле в той комнате царил дух какого-то жутковатого спокойствия, порождающего чувство смутной надежды? Словно комната затаила дыхание и кого-то поджидает.

Сославшись на головную боль, Рейчел рано ушла домой, и Джек остался в офисе один. Он снова просмотрел записи, сделанные в Эндслее. Почерк Кейт, аккуратный и четкий на первых страницах, дальше становился все хуже. Он нахмурился, пытаясь разобрать описание, чтобы подобрать к нему фотографию для каталога. Джек усердно трудился весь день. Плечи от долгого сидения за компьютером ныли. Обычно б'oльшую часть этой работы он делал дома, а потом присылал диск с посыльным.

Словом, прежде Джек редко работал в офисе так долго. Он прекрасно понимал, почему торчит тут. Да и Рейчел все понимала. Но оба они ни словом об этом не обмолвились. Рейчел даже ни разу не осмелилась поддразнить его, а это уже кое-что значило. Обоим было ясно: Джек во всем положился на судьбу, но пытается помочь ей – в офисе больше шансов снова увидеть Кейт. Однако все было тщетно. Вот уже целую неделю она не показывалась. И вместо того чтобы наслаждаться одиночеством, когда никто не мешает работать, Джек то и дело с надеждой поглядывал на дверь.