– Не поведаете ли вы мне, мисс Джонс, каким образом поезд шесть-сорок из Прозорливости оказался обчищен Дивными Девами, так что этого не заметил ни один пассажир? И как то же самое могло случиться с дирижаблем одиннадцать-одиннадцать из Сент-Игнация?

Он стукнул кулаком об стол, и несчастная мебель робко запрыгала по дощатому полу.

– Вы вообще можете сообщить мне нечто такое, после чего я не посажу вас в кутузку до конца отпущенных вам природой дней, мисс Джонс?

Я внимательно обозрела свои штанины и сняла с одной репей.

– Вы шикарно выглядите, сэр. Бакенбарды особенно удались.

Физиономия шефа налилась свеклой.

– Могу я напомнить вам, мисс Джонс, что вы являетесь агентом фирмы Пинкертона?

– Никак нет, сэр. Не можете. Потому что я им не являюсь, – процедила я, выпуская наконец пар. – Мы с вами оба прекрасно знаем, что из леди агентов не выходит. Все равно я кончу как миссис Бизли: подавать вам чай и спрашивать, не надо ли чего.

Шеф открыл было рот, но подумал и закрыл обратно.

– Есть и еще одно соображение, мисс Джонс, – сказал он наконец. – Закон. Без него нас ждет хаос. Вы поклялись служить ему. Если не желаете, я лично прослежу, чтобы вы были наказаны вместе с остальными. Вы точно понимаете, что я вам только что сказал, мисс Джонс?

Я не ответила.

– Ну?

– Да, сэр. Могу я теперь идти, сэр?

Он махнул рукой. Но стоило мне подняться, как он клешнями вцепился мне в плечо.

– Адди, какой поезд они будут брать следующим? Пожалуйста, скажи мне!

Это его «пожалуйста» меня почти проняло.

– Фадва сейчас выйдет. Она будет искать меня, сэр.

Шеф понурился.

– Ожучить, – бросил он и отвернулся.

Бандюганы вмиг скрутили меня, и один вытащил странный круглый пистолет с иголкой на конце. Я попробовала вырваться, но, естественно, без толку. Они приставили мне пистолет к шее сзади, и что-то толкнулось под затылок.

– Что… что вы со мной сделали? – задохнулась я и, вырвав руку, ощупала место укола.

Крови не было.

– Это звуковое передающее устройство, – объяснил шеф Кулидж. – Его изобрел агент Скромняга. Оно будет передавать все окружающие тебя звуки к нам сюда. Мы услышим все, что будет сказано в пределах досягаемости. Думаю, нам этого хватит, чтобы повесить Дивных Дев.

– Это нечестно! – вскинулась я.

– Жизнь – вообще штука нечестная. – Шеф ослепительно улыбнулся. – Нам нужна информация о следующем поезде, все подробности, чтобы взять их с поличным. И тогда ты уйдешь свободной.

– А если я откажусь?

– Я посажу тебя прямо сейчас и выброшу ключ.

И это называется свобода выбора?

Когда я с мрачной рожей вернулась к лошадям после рандеву с шефом, Фадва уже ждала меня.

– Где тебя носило? – возмутилась она.

Я потерла загривок. Ужасно хотелось плакать, но от этого никому бы лучше не стало. Если бы я была хорошей девочкой, я бы сказала ей бежать, а сама пошла и отдалась в руки закона. Но Энигма никак не шла у меня из головы. Я подобралась так близко… Нельзя же просто все бросить и уйти!

– Кое-какие старые дела, пришлось разобраться, – сказала я и принялась навьючивать лошадей.

Той ночью я выпила куда больше виски, чем следовало. Я бы не постеснялась утопить свои печали и в Мачке, да знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Дивные Девы пребывали в отличном настроении. Завтра они собирались брать четырехчасовой на выходе из ущелья Келли. Они строили планы, где делать засаду, как устроен состав, где лучше подниматься на борт – и все это слушали Пинкертоны. Словно холодный ручеек тек сквозь мои внутренности. Словно я подняла голову посмотреть на звезды, и взгляд уперся в лунную ночь, грубо намалеванную на муслиновом занавесе.

– Ты там в порядке, Адди, детка? – Жозефина прищурилась на меня, словно оценивая, не пора ли поить недужную микстурой от лихорадки.

– В порядке. Устала просто, – соврала я.

– Пусть только Энигма сделает нам завтра четырехчасовой, – Колин хлопнула меня по спине, – и я покажу тебе такую цель, Адди, что ты все свои печали позабудешь.

Они подняли за меня тост, но виски горчило во рту, да и голова уже раскалывалась.

Когда все уснули, я вытащила себя из постели и пошла одна в горы. Сверху я долго глядела на палатки возрождения, белевшие по берегам черной ленты, змеившейся через лощину. В ней люди оставляли свои грехи; из нее выходили с видением в сердце. Джон Баркс говорил, что выбор есть, но я не была в этом так уж уверена.

День, когда его крестили, выдался ужасно жарким. Небо с утра стало тускло-оранжевым, да таким и осталось. Мы собрались на берегу, чтобы проводить юных кающихся. Джон стоял среди них, отмытый и отскобленный до скрипа, сияя чернотой волос.

– Я возьму тебя в жены, Адди Джонс, вот увидишь, – шепнул он мне, прежде чем встать в строй.

У меня заболел живот. Я хотела сказать, чтобы он этого не делал, а лучше быстренько собрал бы вещи, и тогда мы с ним сбежим на первом же дирижабле. Мы своими глазами увидим, есть ли в мире что-то еще, кроме обломков камня, крутящихся в бесконечной космической ночи. Но я хотела и другого – чтобы я оказалась неправа. Мне нужно, обязательно нужно было знать. Так что я стояла и смотрела, как старейшины облачают его в белую рубаху и миссис Джексон умащает ему веки, а высокопреподобный кладет под язык лепесточек Мака. Когда Джон обмяк, женщины затянули псалом, а мужчины опустили безвольное тело в смолу. Черная река сомкнулась над ним, как звериная пасть, пожрав ноги, руки, грудь… Наконец скрылось лицо, и я принялась отсчитывать секунды. Одна. Две. Три. Десять… Одиннадцать… Двадцать…