Мы закивали.

– Отлично!

– Item: сестры Мерзейшего Ордена Святой Агаты Ран Гноящихся обладают интеллектом брюквы. Я убедился в этом лично во время пребывания в их богоугодном больничном заведении. Обдурить их будет легче, чем малолетнего идиота. Верно я мыслю? Отлично!

Он вывернулся со стула и принялся мерить столовую шагами, стуча железной конечностью.

– Кто-нибудь скажите мне, как часто добрые сестры наведываются к нам, сюда?

– По воскресеньям, – ответствовал я. – Когда они водят нас в церковь.

– А вот эта тухлятина нас в церковь сопровождает?

– Нет, он остается дома. Говорит, что почитает Господа сам, как умеет.

Ну да, встанешь с такого похмелья в воскресенье утром, как же!

– А сегодня у нас, стало быть, вторник, – продолжал свою мысль Монти. – Это означает, что на работу в нашем распоряжении имеется пять дней.

– На какую работу, Монти?

– Мы с вами должны соорудить заводной автомат, в основу которого ляжет сей жестокий тиран, которого я заколол сегодня. Мы построим изощренный и дьявольский аппарат, который заставит благочестивых сестер и весь мир вместе с ними думать, что нас тут, как прежде, проворачивают в фарш, в то время как мы будем вести жизнь привольную, веселую и предприимчивую, во всем достойную детей, одаренных такими умственными способностями и добротою нрава, как мы.

Вот какую клятву мы принесли Монти, прежде чем приступить к работе над автоматом:

«Я, имярек, сим торжественно клянусь, что никогда, никому и ни под каким предлогом не выдам тайн “Святой Агаты”. Я обязуюсь служить всеобщему благу моих сотоварищей по сей институции и обещаю чтить их, как моих кровных братьев и сестер, не драться с ними, не плеваться, не обманывать их и не делать им пакостей. Я даю эту клятву добровольно и с радостью и если предам ее, пусть старый Диавол самолично восстанет из преисподней и выпустит мне все кишки и зашнурует ими свои воскресные ботинки, а демоны его пусть вырвут мой лживый язык изо рта и станут подтирать им свои срамные части, и пусть вероломное тело мое пожрут дюйм за дюймом голодные, страшные, адские василиски. В сем я клянусь, и да будет оно так!»

У нас в доме было двое старших ребят, работавших у кожевника. У Мэтью на левой руке совсем не осталось пальцев, а Бека лишилась носа и глаза и говорила, что это подарок судьбы, так как вонь, царившую в дубильной мастерской, выносить было никак невозможно. Эти двое заверили, что сумеют аккуратно снять, набить и вернуть на место голову Дробилы, так чтобы челюсть при этом осталась на положенном ей месте.

Как старейшего машиниста в «Агате» меня подписали работать над туловищем и арматурной частью. Я играл ведущего инженера, надзирая за работой цеха из шести мальчишек и четырех девчонок, которые имели опыт обращения с механизмами. Мы виртуозно надругались над старым тонкоруким и многопальцевым стиральным прессом. Мне даже пришлось несколько раз ходить закладывать хозяйский хрусталь и карманные часы, чтобы выручить денег на недостающие узлы.

Монти надзирал за всем сразу, а сам занимался музыкальной шкатулкой, с помощью которой намеревался к воскресенью воссоздать голос Дробилы. «Святая Агата» могла похвалиться голландской створчатой дверью из двух половинок, верхней и нижней, и когда приходили сестры, Дробила открывал только верхнюю, чтобы перемолвиться с ними словечком. Монти предложил водрузить тулово на низкий столик – так никто и не заметит, что ног под ним нет.

– Мы ему рожу платком обмотаем и скажем, что у него инфлюэнца, которая уже расползлась по всей «Агате». Так мы избавимся от похода в церковь, а это уже само по себе победа. К тому же платок скроет, что рот у него не двигается в такт словам.

Я покачал головой: сестры, конечно, умом не блещут, но как долго мы протянем на такой уловке?

– Так нам всего-то и нужно протянуть на ней неделю, – сказал довольный Монти. – А на следующей мы уже представим им что-нибудь поизысканнее.

В общем, все сработало, как… как хорошо отлаженный механизм.

Из-за платка Дробила походил на разбойника с большой дороги. Монти подкрасил ему физиономию, чтобы она выглядела поживее (дубильные работы малость подсушили беднягу), обильно опрыскал получившуюся жуть лавровишневой водой и унавозил волосы плотной помадой, а то после обработки Дробила благоухал, как отхожее место в жаркий полдень. К нижней челюсти кадавра мы приделали рычаг – ее пришлось сломать, чтобы открывалась, и прикрутить обратно отверткой (ну да, выбили по дороге пару зубов, но кому сейчас легко?). Мне по сей день иногда снятся кошмары, в которых я слышу, с каким звуком она откидывалась.

Безногая крошка Дора, чей побирушечный номер включал небольшое и крайне печальное кукольное представление, скрытно орудовала челюстью при помощи резиновой груши, которую мы отцепили с сифона Дробилова перегонного куба, так что рот у чучела во время речи мог открываться и закрываться.

Саму речь обеспечивал звуковой аппарат из хозяйской музыкальной шкатулки – тот самый, издававший конские кишечные рулады. Монти мастерски присобачил к его резонатору длинную стеклянную трубку (часть устройства для крекинга, за которым меня специально посылали на рынок) и укрепил всю конструкцию за спиной нашего робота. Там, скорчившись на полу над генератором звука, установленным подле Доры прямо у нее на тележке, он хрипел в приемную воронку, а устройство выдавало весьма достоверную имитацию пропитого карканья Дробилы. Когда он немного подкрутил настройку, вокальное сходство стало просто поразительным – а в сочетании с кукловодческим мастерством Доры давало прямо-таки гальванический эффект. Ей-богу, приходилось специально себе напоминать, что болтаешь с куклой, а не с живым человеком.

Сестры объявились в воскресенье в назначенный час. Их встретил наш механический Дробила, торча в проеме двери и пряча лицо под платком. Из окон мы вывесили карантинные растяжки, щедро перекрестив ими фасад «Агаты»; с верхнего этажа для пущей убедительности выглядывали детские рожицы, нацепившие по случаю самое качественное изможденно-недужное выражение.

– Мистер Дроблворт! – Увидав сие привидение, сестры отпрыгнули с крыльца на тротуар, оглашая окрестности воплями жалости и ужаса.