Стефа не раз бывала здесь ещё тогда, когда приходилось носить отцу на работу завтрак. Привыкшая к обстановке депо, она шла быстро, лавируя между грудами паровозных деталей, между станками. Вот здесь, возле этого сверлильного станка всегда стоял её отец. Он еще издали кивал Стефе, завидев дочку, пробиравшуюся к нему с аккуратным узелком в руке. Улыбка на его чёрном, запачканном сажей и маслом лице казалась особенно яркой и радостной. Сейчас на месте отца стоял незнакомый Стефе рабочий. Он внимательно смотрел на деталь, в которую погружалось сверло, и не обратил внимания на девушку.

Михаила Стефа нашла в дальнем углу депо. Он о чём-то оживлённо спорил с товарищем, размахивая руками и показывая на лежащее тут же паровозное дышло.

Увидев Стефу, Михаил быстро подошёл к ней.

— Что-нибудь случилось? — тревожно спросил он, вглядываясь в расстроенное лицо и красные, припухшие глаза сестры.

— Да, — кивнула головой Стефа. — Шостак пришёл сегодня утром с перевязанной головой, в крови. Мне сказал, что упал с трамвая. Когда я стала менять ему бинт, то увидела рану. Он ниоткуда не падал, Миша. Его ударили чем-то по голове — рукояткой пистолета, прикладом, каким-нибудь железным прямоугольником.

— Ну, и что?

— Почему он мне солгал, Миша? Почему придумал эту историю с трамваем?

— Мало ли почему! Не хотел тревожить тебя. Всякое с человеком бывает — хулиганы напали, выпил и сам с кем-нибудь подрался. В конце концов мы для него — посторонние люди и он вовсе не обязан посвящать нас в свои дела.

— Я об этом тоже подумала. Но всё-таки его поведение очень подозрительно. Ведь он нигде не работает, как ты знаешь, чуть ли не каждую ночь уходит, неизвестно куда.

— Вот история! — Михаил сдвинул свою старую, засаленную рабочую кепку на самый лоб, а потом обратно на затылок. — Надо подумать, посоветоваться. Мы своими подозрениями можем ни за что ни про что человека обидеть. А если рассудить... В общем следует всё хорошенько обмозговать, чтобы и человека не обидеть, и ротозеями не оказаться.

Так и не придя к определённому решению, Стефа вернулась домой, сняла пальто, прислушалась, спит ли Шостак, и села в столовой у окна.

Она сидела так долго, погружённая в свои невесёлые думы. Только звонок Михаила, пришедшего с работы, вывел её из забытья.

Вместе с Михаилом был Антон Кованьский, по прозвищу «Малыш». Пятнадцати лет от роду этот кругленький не по возрасту, краснощёкий, курносый паренёк с задорно блестящими глазами, был принят в тот же партизанский отряд, что Михаил и Стефа. За короткий срок Антон завоевал себе славу отважного разведчика. Обычно медлительный, спокойный, «Малыш» преображался, получив боевое задание. С исключительной ловкостью и бесстрашием Антон умел проникать в самые опасные места, действовал хладнокровно, умело, а когда позволяла обстановка — с бесшабашной лихой удалью. Прокравшись, например, через тройную цепь немецких часовых, похитив в штабе важные документы, а заодно оставив издевательски-ругательскую записку хозяевам этих документов, Кованьский благополучно возвращался к товарищам и на все расспросы отвечал медленно, нехотя:

— Трудно было, не просто. А вообще — ничего.

Больше от него никто, кроме командира, которому Антон докладывал, как полагается — подробно, обстоятельно, ничего не мог добиться.

Фашисты в своё время обещали большую награду тому, кто доставит им живым или мёртвым «злоумышленника, по имени «Малыш».

В отряде Антон и подружился с Михаилом. Вместе они участвовали в нескольких операциях, вместе, когда Кленов был освобождён, стали работать в депо.

Михаил пригласил Кованьского, как своего и Стефиного близкого друга, посоветоваться по поводу происшедшей неприятной истории.

Все трое прошли в спальню Стефы, отделённую от комнаты Шостака коридором и столовой.

Девушка села на кровать, Михаил поместился в удобном кожаном кресле — любимом кресле отца, Антон — на кушетке.

— Я всё рассказал Антону, — сказал Михаил.

Кованьский молча кивнул головой, подтверждая, что он в курсе событий.

— Дело-то, конечно, тёмное, — сказал после некоторого молчания Кованьский. — Но решить его надо и решить быстро. Проще всего — сходить да и заявить, куда следует: так, мол, и так, подозрительный тип, не работает, неизвестно, на что живет, — посоветовал Антон.

— Неудобно, — покачал головой Михаил. — Фактов-то нет никаких, кроме этой раны, а Стефа могла ошибиться. Зачем по пустякам людей беспокоить. Если заявлять, так чтобы уже настоящие основания были.

В это время раздался звонок в прихожей.

— Здесь живёт Василий Шостак? — спросил открывшую дверь Стефу солидный мужчина в добротном драповом пальто и широкополой мягкой шляпе.

Это был врач, присланный Всеволодовым.

— Да.

— Можно к нему пройти?

— Пожалуйста.

Врач разделся в комнате Дриги.

— Ничего, — сказал он, сняв повязку и осмотрев рану. — Бывает хуже. Примете лекарство, и всё пройдёт. Отделались лёгким испугом, как писали раньше газеты в отделе происшествий.

— Значит, завтра можно на работу? — полувопросительным тоном сказал Дрига.

— Конечно. Вы с соседями в хороших отношениях? Попросите их, чтобы сходили в аптеку купить вот это, — врач протянул Ростиславу рецепт.

— Попрошу.

— А как вы объяснили им ранение? Спрашивали ведь?