Глядя на холодную стынь водохранилища, которое синело меж золотисто-дымчатых стволов сосен, маршал почему-то вспомнил жаркий июльский полдень девятнадцатого года, когда он со своим полком ворвался в село Муслимово и неожиданной дерзкой атакой выбил из него колчаковцев. Тяжелый был бой. Оставив село, ошеломленный противник, имея превосходство в людях и в артиллерии, занял выгодные позиции и открыл по селу губительный огонь. Следовала контратака за контратакой. Село горит, гибнут на глазах солдаты, гибнут беззащитные мирные жители, мечется по селу перепуганный скот…

Нужно было во что бы то ни стало спасать полк и спасать жителей села. И молодой командир полка нашел выход из положения. Под покровом темноты он отвел полк восточнее Муслимова и расположил его между двумя озерами — Тугуник и Уркеты. Эти озера сослужили добрую службу полку — они стали как бы фланговыми крепостями.

…Бой длился два дня и две ночи. Тяжелый, кровопролитный бой. На карту было поставлено все: молодость, дерзость, отвага и природная смекалка… Уже тогда уготовила судьба красному командиру маршальский жезл и вдохнула в него ту мудрость, которая позже сделает из простого питерского рабочего парня прославленного полководца.

Колчаковцы были разбиты и взяты в плен. 43-й полк Василия Чуйкова сорвал вражеские планы разгрома 5-й армии и взятия Челябинска.

…А годы шли… Годы летели журавлиным клином. И вот наступил он, черный сорок первый год. За ним в крови и пепле, в слезах и пожарах наступил сорок второй… И вот жребий войны бросает молодого генерала на правый берег Волги. Под его началом не отделение, не взвод, не рота, не полк, а целая армия. Армия особой судьбы. И этой армией нужно было командовать, ее нужно было научить пророческому смыслу двух спасительных и святых для России слов: «Стоять насмерть!» И они, волжские чудо-богатыри, стояли насмерть. Умирая, они навечно уходили в легенду. Оставаясь жить, они для своих гордых потомков служили олицетворением презрения к смерти.

…А годы летят… Летят уже не журавлиным клином, а с удивительной, космической быстротой. Теперь уже не армия и не Волга, а все население страны… Двести с лишним миллионов!

Маршал посмотрел на часы. Минут через десять его позовут к завтраку. Он вышел на асфальтированную дорожку, заметенную багряной листвой яблонь. Шагалось легко и бодро. Радовало и вчерашнее сообщение из Ленинграда об успешном обезвреживании опасной немецкой авиабомбы, залегшей почти под стенами типографии «Правды». Выслушав сообщение, маршал тут же, немедленно принял решение выехать в Ленинград и перед всем полком вручить орден капитану Горелову. Пусть помнят об этом сам Горелов и солдаты полка. Не так уж часто в гости к солдатам наезжают маршалы.

Владимир вынес из подъезда детскую коляску и поставил ее на расчищенный от снега тротуар. Следом за ним с ребенком на руках, закутанным в теплое одеяло, вышла из подъезда Лариса. Она осторожно, чтобы не поскользнуться, подошла к коляске и уложила в нее сына.

Владимир окинул взглядом военный городок. Обпиленные с осени рогатины тополей, покрытые морозным инеем, напоминали причудливые ветки морских кораллов, а белесые ледяные иголки, затянувшие сплошной сединой кирпичные стены солдатских казарм, делали их похожими на ледяные карнавальные домики с темными, словно нарисованными, проемами окон. Уставившись большими, как у матери, глазами в морозное январское небо, полугодовалый малыш усердно пытался высвободить из-под одеяла ручонки.

Владимир, склонившись над коляской, причмокивал вытянутыми в трубочку губами и выводил ими звук, который чем-то был схож со звуками, издаваемыми извозчиками, когда они трогают впряженную в телегу или сани застоявшуюся лошадь. И как только взгляд ребенка остановился на лице склонившегося над ним отца, мальчик заулыбался и энергично задергал ножонками, всем своим существом выражая восторг и радость узнавания.

Была суббота. День догорал. Над военным городком стоял синеватый туман. Под ногами и под резиновыми ободками коляски крахмально поскрипывал снежок.

Владимир услышал за спиной, откуда-то издали, звонкий голос старшины роты Колобанова, подающего команды, и повернулся. «Наверное, в клуб ведет», — подумал он и остановился.

— Ларчок, давай поприветствуем. Это мои орлы. Посмотри, как они сейчас пройдут мимо.

Лариса развернула коляску в сторону мостовой, по которой двигалась рота. Горелов стоял на тротуаре и, машинально покачивая коляску, плавко пружинящую на гибких рессорах, смотрел на приближающийся строй. В первом ряду, правофланговым, шел Рощин, за ним — Карапетян; слева от Рощина — угрюмый солдат Гаврилов, рядом с Гавриловым — чернобровый красавец с Кубани Петро Сахно… Лица их на морозе разрумянились.

Чутьем ротного Горелов скорее догадался, чем услышал, как по солдатским рядам прошла сдержанная и приглушенная поступью строя полукоманда: «Впереди командир». Тяжелые кованые каблуки солдат — «цок в цок» — обрушивались на обледенелую мостовую.

И вдруг тонкий, взлетевший на самую высокую ноту, пронизывающий голос старшины-сверхсрочника, словно острой бритвой, резанул глухую поступь солдат:

— Р-р-рро-та-а-а!.. Р-р-р-равнение на-а-а пра-во-о!..

Горелов видел, что нелегко трижды раненному — и все в ноги — старшине в его-то годы бежать так, как он это, очевидно, делал двадцать с лишним лет назад. Но старшина бежал. Бежал, чуть припадая на правую ногу. А когда остановился перед капитаном и перевел дух, то все тот же звонкий и сильный голос располосовал тишину заснеженной улочки военного городка, на которой жили семейные офицеры: