Шрифт:
А она говорила ему:
– Вот я хочу поехать в Финляндию, а там евреев не прописывают!
И она плакала, а он говорил, смущаясь, как человек, который не может в маленькой комнате сделать нужного жеста:
– Все это будет решено вместе. Нельзя думать о мелком. Надо говорить о революции на заводах.
Я был при разговоре. Может быть, я неточно передаю. Он говорил:
– Надо ехать в предместье, говорить речи, и не о прописке.
Он ее любил до тех пор, пока жил, и писал о ней, ходил к ней. А что он мог сделать? Дома-то у него не было. Он – Джек Лондон еще до удачи. Деньги, любовь, страсть. Он думает, что как-нибудь обойдется. Не обойдется.
Твоя останется.Тряпок нашей ей,робкие крылья в шелках зажирели б.Смотри, не уплыла б.Камнем на шеенавесь жене жемчуга ожерелий! [25]Тут ничего не сделаешь. Не помогает ни голос, ни обаяние гения, ни то, что все на тебя смотрят и что соперники знают, что ты лучше.
Раз Маяковский читал свои стихи. Устроили чтение на Бассейной улице, в квартире художницы Любавиной. Пришел Алексей Максимович Горький, высокий, немножко сутулый, с ежиком, в длинном сюртуке. За ним Александр Николаевич Тихонов. Маяковский начал с доклада, говорил невнятно о прежних поэтах, которые писали в своих усадьбах, имея веленевую бумагу, говорил, ссылаясь на меня, а потом заплакал и ушел в соседнюю комнату.
25
«Твоя останется…» – Поэма «Флейта-позвоночник» (гл. 3).
Плакал, потом вышел, читал свои стихи.
Горький его любил тогда. Немножко позднее он говорил, что «Флейта-позвоночник» – это позвоночная струна, самый смысл мировой лирики, лирика спинного мозга. [26]
Собирались у Бриков, приходили разные люди. А в это время Ленин писал письмо Инессе Арманд. Инесса Арманд хотела написать книгу о свободе любви. Ленин написал ей письмо.
(17 января 1915)
«План брошюры очень советую написать поподробнее. Иначе слишком много неясно.
Одно мнение должен высказать уже сейчас.
§ 3 – «требование (женское) свободы любви» советую вовсе выкинуть.
Это выходит действительно не пролетарское, а буржуазное требование.
В самом деле, что Вы под ним понимаете? Что можно понимать под этим?
1. Свободу от материальных (финансовых) расчетов в деле любви?
2. Тоже от материальных забот?
3. от предрассудков религиозных?
4. от запрета папаши etc.?
5. от предрассудков «общества»?
6. от узкой обстановки (крестьянской или мещанской или интеллигентски-буржуазной) среды?
7. от уз закона, суда и полиции?
8. от серьезного в любви?
9. от деторождения?
10. свободу адюльтера? и т. д.
Я перечислил много (не все, конечно) оттенков. Вы понимаете, конечно, не №№ 8–10, а или №№ 1–7 или вроде №№ 1–7.
Но для №№ 1–7 надо выбрать иное обозначение, ибо свобода любви не выражает точно этой мысли.
А публика, читатели брошюры неизбежно поймут под «свободой любви» вообще нечто вроде №№ 8–10, даже вопреки Вашей воле.
Именно потому, что в современном обществе классы, наиболее говорливые, шумливые и «вверхувидные», понимают под «свободой любви» №№ 8–10, именно поэтому сие есть не пролетарское, а буржуазное требование.
Пролетариату важнее всего №№ 1–2, и затем №№ 1–7, а это собственно не «свобода любви».
Дело не в том, что Вы субъективно «хотите понимать» под этим. Дело в объективной логике классовых отношений в делах любви». [27]
26
Горький… говорил… – Мнение М. Горького записано в дневнике Б. Юрковского (В. Катанян. Маяковский. Литературная хроника. М., Гослитиздат, 1961, с. 78).
27
«План брошюры очень советую написать…» – В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 49, с. 51–52.
То, что писал тогда Ленин, было нам всем неизвестно.
Написано это к хорошей, передовой женщине, женщине, занимающейся теорией, но и ей надо было это объяснять.
Та мораль, про которую пишет Ленин, только создавалась; вернее, она осознавалась.
Неустановленность новой морали и отрицание старой морали было типично для времени перед войной.
И женщины и мужчины тоже не то отрицали и не то утверждали, что должны были утверждать и отрицать.
Любуясь отчаянием теток, мы иногда сами доводили себя до отчаяния. И не только себя.
В революцию надо перестроить самое человеческое нутро. Тогда когда-нибудь в будущем, только тогда, когда мы переплывем семь рек, будет новая любовь.
Только в стихах смеем мы, защищенные рифмами, говорить о любви. Самое важное поднято искусством выше стада.
В искусстве борется человек за поэзию своего сердца, за счастье.
Маяковский связал судьбу мира с судьбой своей любви, борьбой за единственное счастье.
Он положил славу мостом через Неву, мостом в будущее, и сам стал на мосту.
Ни ему, ни Марку Твену не нужно неба без сердца.
Нужно счастье здесь, и к этому счастью не для себя шел он через революцию.
Я не спал сегодня, хотя и видел сны. Я видел сны о больших реках, которые размывали берега, и на берегу стоял Маяковский.
Просыпался – на столе лежали книги стихов, размеченные.
«О, Сад, Сад», – писал Хлебников, перечисляя многих зверей.
Много на свете зверей, не так много стихов. Стихи как разные корни единого сложного уравнения.
Мы найдем вместе с человечеством единый простой и счастливый ответ.
Как встречались старые бриковские знакомые с новыми?
Мы их постепенно вытесняли.
В Лилиной квартире я сперва стеснялся и все засовывал шелковые подушки за большую оттоманку, очень аккуратно, туго.
Встречаясь с одним человеком, я ему всегда говорил:
– Виктор Шкловский.
Маленький, хорошо одетый человек наконец обиделся и сказал:
– Мы знакомились много раз. Когда вы научитесь меня узнавать?
Я ему ответил:
– Повяжите себе руку носовым платком, и я вас всегда буду узнавать.
Книжка Маяковского уже была издана. Лиля переплела ее в елизаветинскую лиловую парчу. Ося устроил на стенке полочку из некрашеного дерева, и на полочке стояли все книги футуристов.
А на стене повесили рулон бумаги, и на ней все писали, что хотели.
Бурлюк рисовал какие-то пирамиды, я рисовал лошадок, похожих на соски.
Так жили на улице Жуковского, 7. Шла война, таща нас за собою.
С войны приезжали люди. Сами мы были разнообразно прикованы к войне. Так наступил 16-й год.