– У тебя сохранилась эта фотография? – внезапно спросил Христиан.

Гретхен как-то странно взглянула на него и плотнее закуталась в платок.

– Да, – сказала она, – фотография у меня. Не могу понять, – продолжала она, вставая и направляясь к столу у дальней стены, – что тебе за охота на нее смотреть. – Она начала нервно ворошить содержимое двух ящиков стола, пока, наконец, не извлекла небольшую карточку. Мельком взглянув на нее, она передала ее Христиану.

– Вот она, – проговорила Гретхен. – Можно подумать, что в наши дни и без того нечем напугать человека…

Христиан посмотрел на фотографию. Единственный перекошенный светлый глаз холодно и властно выглядывал из сплошной бесформенной раны поверх тугого воротника мундира.

– Могу я взять ее? – спросил Христиан.

– В последнее время все вы становитесь все более и более странными! – пронзительно прокричала Гретхен. – Иногда у меня появляется такое чувство, что всех вас следовало бы запереть под замок, да, да, именно так.

– Могу я взять ее? – повторил Христиан, глядя на фотографию.

– Пожалуйста, – пожала плечами Гретхен, – она мне ни к чему.

– Я был очень привязан к нему, – пояснил Христиан, – и многим ему обязан. Он помог мне узнать жизнь больше, чем кто-либо другой. Он был гигантом, истинным гигантом.

– Не думай, – быстро проговорила Гретхен, – что я не любила его. Я очень его любила. Но я предпочитаю помнить его вот таким… – Она взяла со стола фотографию Гарденбурга в серебряной рамке. Он выглядел красивым и строгим в своей офицерской фуражке. Она с наигранной нежностью погладила фотографию. – Это он снимался в первый месяц нашей семейной жизни, и я думаю, он хотел бы, чтобы я помнила его именно таким.

В двери повернулся ключ. Гретхен нервно задергалась и потуже затянула пояс халата.

– Боюсь, – торопливо зашептала она, – что тебе придется уйти. Я сейчас занята и…

В комнату вошла высокая, грузная женщина в черном пальто. У нее были серовато-стального цвета волосы, гладко зачесанные назад, и маленькие, холодные глаза, глядевшие из-за очков в стальной оправе. Она мимоходом взглянула на Христиана.

– Добрый вечер, Гретхен, – сказала она. – Ты еще не одета? Ты же знаешь, что пора обедать.

– А у меня гость, – сообщила Гретхен. – Это унтер-офицер из роты моего мужа.

– Да? – холодно произнесла женщина. Она тяжелым взглядом посмотрела на Христиана.

– Унтер-офицер… э-э… – Голос Гретхен звучал неуверенно. – Я очень извиняюсь, но я не помню твоей фамилии.

«Я бы с удовольствием убил ее», – подумал Христиан, вставая и глядя на пожилую женщину. Он все еще продолжал держать в руке фотографию Гарденбурга.

– Дистль, – сказал он мрачно. – Христиан Дистль.

– Унтер-офицер Дистль, мадемуазель Жиге.

Христиан поклонился. Женщина ответила на приветствие, лишь слегка опустив веки.

– Мадемуазель Жиге приехала из Парижа, – нервно проговорила Гретхен. – Она работает у нас в министерстве. Она подыскивает себе квартиру и пока живет со мной. Она очень важная особа, не так ли, моя дорогая? – Закончив представление, Гретхен захихикала.

Женщина не обратила на ее слова никакого внимания: она начала стягивать перчатки со своих квадратных могучих рук.

– Простите меня, – сказала она, – мне надо принять ванну. Есть горячая вода?

– Так, тепловатая.

– Этого вполне достаточно. – Квадратная тучная фигура исчезла в спальне.

– Она очень умная, – сказала Гретхен, не глядя на Христиана. – Ты был бы поражен, если бы видел, как все в министерстве с ней советуются.

Христиан взял фуражку.

– Мне пора идти, – сказал он. – Благодарю за фотографию. До свидания.

– До свидания, – сказала Гретхен, нервно теребя воротник халата. – Просто хлопни дверью, замок автоматический…

– Мне чудятся видения, – говорил Бэр, медленно шагая вдоль берега к тому месту, где они оставили свои сапоги. Их босые ноги утопали в холодном песке. Волны, тихо набегавшие со стороны далекой Америки, по-весеннему журчали в неподвижном воздухе. – Я вижу Германию, какой она будет через год. – Бэр остановился и закурил; его крепкие руки, руки рабочего, рядом с хрупкой сигареткой, казались огромными. – Руины. Везде руины. Двенадцатилетние подростки вооружаются гранатами, чтобы добыть кило муки. На улицах не видно молодежи, за исключением тех, кто ковыляет на костылях. Все остальные – в лагерях для военнопленных в России, Франции и Англии. Старые женщины тащатся по улицам, на них платья из мешковины, то одна, то другая вдруг падает и умирает от истощения, фабрики не работают: все они до основания разрушены бомбардировками. Правительства не существует, действует только закон военного времени, введенный русскими и американцами. Нет ни школ, ни домов, нет будущего…