Майкл нетерпеливо задвигал ногами, стараясь дать понять Пейвону, что пора поскорей выбираться отсюда. Однако Пейвон не двигался с места. Он с интересом слушал француза, который нежно похлопывал по джипу, как будто это была прекрасная, гордая лошадь.

– В последнюю войну, – продолжал француз, – я опять было пошел добровольцем в торговый флот. – Майкл уже раньше слышал, что французы, описывая сражения 1940 года, падение Франции, говорят о войне, как о прошлой войне. «А эта, значит, уже третья по счету, – автоматически отметил про себя Майкл. – Пожалуй, слишком много, даже для европейцев». – Но на приемном пункте мне сказали, что я слишком стар. – Француз сердито ударил кулаком по капоту машины. – Сказали, что возьмут меня, когда дела будут совсем уж плохи. – Он сардонически рассмеялся. – Но для этих молокососов из приемного пункта дела так и не стали достаточно плохими. Они не призвали меня. – Старик поглядел вокруг себя мутными глазами, взглянул на освещенную солнцем церковь и на кучу нищенских пожитков перед ней, на забросанную камнями площадь и разрушенные бомбами дома. – Но мой сын служил на флоте. Он был убит под Ораном англичанами. Оран – это в Африке. Но я их не виню. Война есть война.

Пейвон сочувственно коснулся руки француза.

– Это был мой единственный сын, – тихо продолжал француз. – Когда он был маленьким мальчиком, я, бывало, рассказывал ему о Сан-Франциско и Нью-Йорке. – Француз вдруг закатал рукав куртки на левой руке. На предплечье было что-то вытатуировано. – Посмотрите, – сказал он. Майкл наклонился вперед. На сильной руке старика поверх вздувшихся мускулов виднелась зеленая татуировка, изображавшая Вулворт-билдинг, парящий над романтическими облаками. – Это здание – Вулворт-билдинг в Нью-Йорке, – с гордостью пояснил бывший моряк. – На меня оно произвело огромное впечатление.

Майкл откинулся назад и тихонько постучал ботинком, стараясь заставить Пейвона тронуться с места. Но Пейвон все не двигался.

– Прекрасное изображение, – с теплотой в голосе сказал он французу.

Француз кивнул головой и опустил рукав.

– Я очень рад, что вы, американцы, в конце концов пришли к нам.

– Благодарю вас, – любезно ответил Пейвон.

– Когда над нами пролетали первые американские самолеты, я стоял на крыше своего дома и махал им рукой, хотя они и бросали на нас бомбы. И вот вы теперь сами здесь. Я ведь тоже понимаю, – заметил он деликатно, – почему вы так долго не приходили.

– Благодарю вас, – повторил Пейвон.

– Ведь война не минутное дело, что бы там ни говорили. И каждая новая война длится дольше, чем предыдущая. Это же простая арифметика истории. – Француз для большей убедительности энергично кивнул головой. – Я не отрицаю – не очень-то приятно было ждать. Вы даже и понятия не имеете, каково день за днем жить под господством немцев. – Француз вытащил старый, ободранный кожаный бумажник и открыл его. – С первого дня оккупации я носил с собой вот это. – Он показал кошелек Пейвону и Майклу, нагнувшемуся вперед, чтобы взглянуть на него. Там лежал поблекший кусочек трехцветной материи, оторванной от копеечного флажка, в желтой целлулоидной оболочке. – Если бы у меня нашли это, – сказал француз, глядя на кусочек тонкого миткаля, – они бы убили меня. Но все-таки я носил его, носил четыре года.

Он вздохнул и убрал бумажник.

– Я только что вернулся с передовой, – объявил он. – Мне сказали, что на мосту через реку, как раз посредине между англичанами и немцами, лежит какая-то старуха. «Пойди посмотри, не твоя ли это жена», – сказали мне. Вот я и ходил смотреть. – Он умолк и взглянул на разрушенную колокольню. – Это была моя жена.

Он стоял молча, поглаживая капот джипа. Ни Пейвон, ни Майкл не произнесли ни слова.

– Сорок лет, – сказал француз. – Мы были женаты сорок лет. У нас были свои радости и горести. Мы жили на той стороне реки. Я думаю, она не досчиталась дома попугая или курицы и решила пойти поискать их, а немцы застрелили ее из пулемета. Шестидесятилетнюю женщину – из пулемета! Нормальный человек никогда те сможет их понять, этих немцев. Она все еще лежит там, платье задралось, голова свесилась вниз. Канадцы не разрешили мне взять ее. Они сказали, что придется подождать, когда кончится бой. На ней было надето хорошее платье. – Тут он заплакал. Слезы капали ему на усы, и он слизывал их языком. – Сорок лет. Я видел ее всего полчаса назад. – Он снова, плача, вытащил бумажник. – Но все равно, – горестно всхлипывал он, – все равно… – Он открыл бумажник и поцеловал через целлулоид трехцветную полоску материи, он целовал ее страстно, как безумный. – Все равно…

Старик покачал головой и убрал бумажник. Он еще раз похлопал рукой по джипу, потом медленно побрел по улице, мимо разорванных вывесок магазинов, мимо небрежно наваленных камней. Ушел, не простившись, не сказав даже «до свидания».

Майкл глядел ему вслед, чувствуя, как от боли сжимается сердце.

Пейвон вздохнул и нажал на стартер. Они медленно двинулись к выезду из города. Майкл все еще следил за окнами, но уже без страха, почему-то уверенный, что теперь не будет больше снайперов.

Они проехали мимо монастырской стены, но парня из Торонто уже не было. Пейвон с силой нажал на акселератор, и они на большой скорости выехали из города. Им повезло, что они не остановились около монастыря, так как, не успели они проехать и трехсот ярдов, как услышали позади взрыв. Клубы пыли поднимались с дороги как раз в том месте, где они только что проезжали!

Пейвон и Майкл одновременно обернулись назад. Их глаза встретились. Они не улыбнулись, не сказали ни слова. Пейвон отвернулся и сгорбился над рулем.

Машина без происшествий проскочила тысячу ярдов, простреливающихся прицельным артиллерийским огнем. Пейвон остановил джип и сделал знак Майклу, чтобы тот сел за руль.

Переступая через переднее сиденье, Майкл оглянулся назад. Ничто не говорило о том, что там, за линией горизонта, лежит разрушенный город.

Они тронулись, и, сидя за рулем, Майкл почувствовал себя лучше. Не перебросившись ни единым словом, они медленно поехали сквозь желтое сияние полуденного солнца к американским позициям.