Через две минуты Пейвон был мертв, а Майкл лежал на пахнущей асфальтом мостовой в полном сознании, но чувствуя, что не в состоянии даже пошевелить ногами.

Где-то вдалеке послышались голоса, и Майклу захотелось узнать, что же с девушкой в шелковом платье. Он старался понять, как все это произошло: бомбили ведь как будто другой берег реки, он даже не слышал свиста падающей бомбы…

Потом он вспомнил, как из-за поворота на них с ревом устремилась какая-то огромная тень… «А, автомобильная катастрофа», – подумал он и улыбнулся, вспомнив, как друзья всегда предупреждали его: «Берегись французских шоферов».

Ноги по-прежнему не двигались, и в свете зажженного кем-то карманного фонарика лицо Пейвона казалось бледным-бледным, словно он вечно был мертвецом. Потом послышался голос американца:

– Эй, посмотри-ка! Это американец, мертвый… Да это полковник! Погляди!.. А похож на простого солдата…

Майкл попытался сказать им о своем друге полковнике Пейвоне, но язык не слушался. Когда они подняли Майкла со всей осторожностью, какую только позволяли темнота, неразбериха и женские вопли, он тут же потерял сознание.

Лагерь, где готовилось пополнение, располагался на сырой равнине близ Парижа. Солдаты размещались в палатках и старых немецких бараках, стены которых все еще были ярко размалеваны изображениями рослых немецких парней, улыбающихся пожилых мужчин, пьющих пиво из больших кружек, и голоногих деревенских девушек, тяжеловесных, как першероны [96] . В верхней части каждой картины неизменно красовался орел со свастикой. Многие американцы увековечили свое пребывание в этом памятном месте, оставив на расписанных стенах свои имена: повсюду пестрели надписи «Сержант Джо Захари, Канзас-Сити, штат Миссури», «Мейер Гринберг, рядовой первого класса, Бруклин, США»…

Тысячи людей, ожидающих отправки в дивизии для восполнения боевых потерь, неторопливо месили ноябрьскую грязь. Сдержанные и молчаливые, они резко отличались от шумливых, вечно жалующихся американских солдат, каких обычно приходилось встречать Майклу. Он стоял у входа в свою палатку, всматривался в уныло моросящий дождь и мысленно сравнивал этот лагерь, где солдаты в мокрых дождевиках бесцельно и беспокойно двигались взад и вперед по длинным, туманным линейкам, с чикагскими скотопригонными дворами, где втиснутый в загоны скот с тревогой ожидает своей неизбежной участи, чуя запах близкой бойни.

– Пехота! – горько жаловался молодой Спир, сидевший в палатке. – Меня послали на два года в Гарвард, и я должен был выйти оттуда офицером, а потом все это отменили, черт бы их побрал! И вот я после двух лет учебы в Гарвардском университете рядовой пехоты. Что за армия!

– Да, это свинство, – сочувственно отозвался Кренек с соседней койки. – В армии у нас ужасный кавардак. Все делается по знакомству.

– У меня масса знакомых, – резко сказал Спир. – Иначе как бы я мог попасть в Гарвард? Но они ничего не могли поделать, когда пришел приказ о переводе. Моя мать чуть было не умерла, когда узнала об этом.

– Да, – вежливо заметил Кренек, – вот, наверно, был удар для всех твоих близких!

Майкл обернулся посмотреть, не смеется ли Кренек над юношей из Гарварда. Кренек служил пулеметчиком в 1-й дивизии, был ранен в Сицилии, а затем еще раз в день высадки в Нормандии и теперь в третий раз возвращался в часть. Но Кренек, крепкий, приземистый смуглый паренек из трущоб Чикаго, искренне жалел молодого барчука из Бостона.

– А что, ребята, – сказал Майкл, – может быть, война завтра окончится?

– Ты что, получил секретное донесение? – спросил Кренек.

– Нет, – спокойно ответил Майкл, – но в «Старз энд Страйпс» [97] пишут, что русские продвигаются по пятьдесят миль в день…

– Ох, эти русские, – покачал головой Кренек, – я бы не стал слишком надеяться на то, что русские выиграют для нас войну. В конце концов, придется послать на Берлин Первую дивизию, и она-то уж разделается с немцами.

– Ты постараешься снова попасть в Первую дивизию? – спросил Майкл.

– К чертям, – ответил Кренек, покачав головой, и поднял глаза от винтовки, которую он чистил, сидя на койке. – Я хочу выйти из войны живым. Все знают, что Первая дивизия самая лучшая в нашей армии. Это прославленная дивизия, о ней столько писали. Где самый трудный для высадки участок берега, где нужно взять укрепленную высоту, где нужно возглавить наступление – там всегда вспоминают о Первой дивизии. Уж лучше здесь на месте пустить себе пулю между глаз, чем идти в Первую дивизию. Я хочу попасть в самую заурядную дивизию, о которой никто никогда не слышал и которая не взяла ни одного города с самого начала войны. Если попадешь в Первую дивизию, самое лучшее, на что можно рассчитывать, – это еще одно ранение. Два раза мне давали «Пурпурное сердце», и каждый раз все ребята во взводе поздравляли меня. Командование всегда направляет в Первую дивизию самых лучших генералов нашей армии, самых боевых и бесстрашных, а это значит – прощай, солдатское счастье. С меня всего этого хватит, нужно дать и другим парням прославиться. – Он снова наклонился над винтовкой и принялся тщательно протирать металлические части.