Олег подошел к своему дому и услышал в ограде тихий разговор.

— А чего же она говорит? — спрашивала бабушка.

— Ничего, — отвечал дядя Саша. — Плачет. Может быть, говорит, жив он, а я за другого вышла. Хуже всякой, говорит, Калины. С той ночи и пошло, как ты на Петра поворожила.

Бабушка вздохнула.

— И жить, говорит, я, видно, с другим человеком не смогу. Сам, говорит, видишь. Такая моя, мол, судьба. И плачет. И все меня жалеет.

— Жалко ее, бедную, — сказала бабушка. — Да и отца тоже жалко. Плох он теперь. Все вон лежит и лежит. Уж было радовался он за тебя… Кто там? — вдруг громко спросила бабушка.

— Это я, — сказал Олег и вошел в ограду.

Возле крыльца стояли санки. На санках лежал чемодан, лежали узел и гитара.

— Бери, внучек, гитару да неси домой, — сказала бабушка. Она взяла узел, дядя Саша — чемодан, и все поднялись по крыльцу.

Шел мелкий дождь. Снег почернел. Снег исчез. Никакого снега не было.

Олег пообедал, он съел вареную картошку и кусок хлеба величиной со спичечный коробок. Он выпил еще стакан молока. И стал собираться в школу.

И тут пришел с работы дядя Саша. Не раздеваясь он сел к столу и долго смотрел на бабушку. Бабушка смотрела на него, молчала и мигала отекшими веками. Дед спал, и в горле у него что-то взвизгивало.

— У Парикова был, — сказал дядя Саша.

— Сейчас, что ли, был?

— Утром позвонил он директору, прямо из МТС вызвал.

Бабушка молчала.

— Сегодня ухожу, — сказал дядя Саша.

— На фронт отпустили? — спросила бабушка. — Не поздно ли теперь? Тогда-то за тобой врачи хоть присматривали, в Киеве. А какой из тебя теперь воин? Контузий-то сколько было.

— Не на фронт. В больницу пока.

Дядя Саша сбросил пальто и положил его на лавку, как в чужом доме, куда на минуту забежал погреться. За окнами шел дождь и поднимался ветер.

— Буди отца, собираться буду, — сказал дядя Саша.

— Пусть пока поспит. Спит все время, и не разбудишь, — сказала бабушка.

Вечером дядя Саша уходил из деревни. Дождь усилился, и в полях шумело. Шумело так, как шумит молодой лес, пробивая почки.

— Куда в ботинках пойдешь… — сказал дед. — Бери мои валенки.

Дед сидел, свесив с кровати босые ноги, и весь колыхался, будто по телу у него переливалась вода. Он был пухл.

— Зачем валенки? Весна, — сказал дядя Саша.

— Весна не весна — морозы еще будут, — сказал дед наставительно.

— Куда же я в валенках по воде?

— Калоши на них накинь. И тепло, и сухо.

Дядя Саша сел на табуретку, зажал валенок между колен. Большую самодельную калошу из красной резины он вывернул наизнанку и двумя руками стал натягивать на валенок. Бабушка взялась за другой валенок и другую калошу.

Потом дядя Саша валенки надел, накинул пальто, взял дорожный мешок и долго стоял посреди комнаты.

— Иди, поцелую, — сказал дед.

Но сам встал и пошел к дяде Саше. Он шел как сквозь темноту. Они обнялись и долго стояли, прижавшись друг к другу щеками. Дядя Саша подошел к бабушке. Бабушка поцеловала его в лоб. Дядя Саша подошел к Олегу и поцеловал его в щеку. Губы у дяди Саши были обмякшие, с холодным запахом дождевой воды.

— Значит, сам он тебя направил? — спросил дед.

— Говорит, сам. Долго добивался, говорит. В областную больницу, говорит, попасть нелегко.

— Это, наверное, письмо в область помогло, — сказала бабушка.. — Я тебе говорила же: напиши, а ты не слушался.

— Ну хорошо, что послушался, — сказал дядя Саша.

— А надолго? — спросил дед.

— Будешь, говорит, лежать, пока основательно не подкрепят. А тогда уж просись на фронт.

— Сынок, — начала бабушка, но замолчала и еще раз поцеловала дядю Сашу.

Но больше ничего она не стала говорить.

Все вышли на улицу. И дед босиком остался стоять среди сеней в темноте под шелест дождя по крыше.

В ограде стояла Санька. Дождь осыпал платок, фуфайку, сапоги. По лицу ее текли капли, но Санька не вытирала их.

— Ты это? — тихо и немного удивленно спросил дядя Саша.

— Я, — сказала Санька. — Ты уж не поминай меня, прости меня, глупую.

— Что ты? Что ты? — зашептал дядя Саша. — Да не плачь ты. Ты прекрасная, я всегда буду тебя помнить. А ты меня забудь.

— Как же забыть-то тебя? — сказала Санька усталым голосом. — Человек ведь ты. Живой. И жизни у тебя нет.