Шрифт:
– Ранц-де-ваш! [24] – пробормотал гигант.
Глаза его затуманились, и он мечтательно вздохнул.
– Ранц-де-ваш! Да, это ранц-де-ваш!
Внезапно мелодия прервалась и появился Трибуле.
– Ну, вы довольны, мой бравый Людвиг?
– Доволен, месье Трибуле! Хочу сказать, что я с радостью отдал бы свое годовое жалованье, лишь бы еще раз услышать этот мотив…
– Да, да! Вы хороший швейцарец. Это вас зовут Риги, не так ли?
– Нет, меня прозвали Юнгфрау [25] .
24
Ранц-де-ваш (Ranz des vaches) – «пастуший (коровий) наигрыш» был запрещен к исполнению в полках швейцарских гвардейцев под страхом смертной казни. Считалось, что эта мелодия вызывает такую тоску по родине, что становится причиной самоубийств и дезертирства, бывших настоящим бичом этих подразделений. – Примеч. автора.
25
Юнгфрау – одна из самых высоких и самых красивых вершин в Швейцарских Альпах. Ее назвали в честь Пресвятой Девы Марии. Но возможен и грубоватый простонародный перевод «девушка».
– Ага! – восторженно заметил Трибуле. – Значит, Юнгфрау, а не Риги!
– Да! Это потому что я родился в окрестностях Юнгфрау…
– И именно там вы хотели бы оказаться в эти минуты. Вместо того чтобы топтаться перед дверью, за которой ничего нет!
– Эту дверь я должен охранять, месье Трибуле… И особенно от вас! – проговорил немец, внезапно вспомнивший о своих служебных обязанностях.
– А скажите-ка мне, – продолжал Трибуле, – долго ли вам еще стоять на посту?
– Меня сменят через час. Я не хотел бы убить человека, так хорошо играющего Ранц-де-ваш.
«И этот тоже!» – подумал Трибуле. Вслух же он сказал:
– Видите, дорогой мой Людвиг, я не приближаюсь… у меня нет желания уходить… Король очень привязан ко мне, а я очень привязан к его величеству!
– В добрый час, месье Трибуле.
Трибуле замолчал, отошел на несколько шагов и начал настраивать свой инструмент. Потом еще раз зазвучал монотонный мотив горцев.
Людвиг слушал всем своим существом. Звук был нежнее и мощнее, чем прежде. Мелодия зачаровывала солдата. Закончив играть. Трибуле быстро подошел к гиганту.
– Людвиг, – спросил он очень тихо, – а как зовут ту, что ждет тебя там, в горах?
– Катрин… Но как вы узнали?..
– А если бы ты мог к ней добраться?
– О, это был бы рай земной!
– Ты бы женился на ней, так? Построил бы дом… свой деревянный дом на опушке чудесного хвойного леса, где так приятно пахнет смолой… Совсем недалеко от долины, где шумит и пенится водопад…
– Да вы же там были! – удивился Людвиг.
– Вокруг дома ты разобьешь сад… У тебя будет стадо; каждый вечер, под позванивание колокольчика на шее передней коровы оно будет возвращаться с пастбища, а в это время деревенский волынщик начнет наигрывать ранц… Ты войдешь в свой дом, и твоя Катрин обнимет тебя.
– Месье! Месье! Вы сведете меня с ума! – всхлипнул Людвиг.
– И всё это, Людвиг, может исполниться во время твоего следующего караула… Я принесу тебе тысячу шестиливровых экю… [26]
– Тысячу шестиливровых экю! Этого хватит на то, чтобы построить дом, молочную ферму, купить мебель. Инструменты, пастбище!
– И Катрин! За тысячу прекрасных экю стоимостью по шесть парижских ливров! Счастье! Любовь!
– А вам всего лишь надо будет открыть мне калитку…
26
Экю – старинная французская монета; чеканилась из золота и серебра. Во время событий романа чеканились золотые экю с изображением солнца над короной; весили они около 3,3 г и приравнивались по стоимости к одному фунту. Чеканились также более крупные монеты, стоимость которых приравнивалась к шести фунтам.
– Месье Трибуле…
– Тысяча шестиливровых экю!
– Пощадите!
Трибуле, не отвечая, заиграл ранц-де-ваш.
Когда последние ноты мелодии растворились в воздухе, гигант закрыл руками лицо и хриплым голосом произнес:
– Я буду на посту с одиннадцати вечера до двух ночи.
– Хорошо! Я буду здесь в полночь с шестью тысячами. Откроешь?
– Да!
Трибуле, переполненный радостью, исчез…
Он появлялся во многих местах, говорил с придворными о своей опале и уверял, что завтра же утром бросится к ногам короля и вымолит прощение. К девяти он уже был в своей комнате и готовился к ночи.
– В этом мешке деньги доброго Людвига… Плащ для девушки… Ночи стоят ужасно туманные… Прицепим на пояс мою добрую шпагу. Ну, дражайший месье Людвиг, откройте нам дверь… пожалуйста… Мы отправляемся в путешествие вот с этой мадемуазель… Это моя дочь…
Пробило десять часов, потом – одиннадцать…
«Внимание! – прошептал Трибуле. – Мадемуазель де Круазий выйдет искать меня… О, что за дрожь! Я трушу!.. Нет, я не дрожу, не хочу дрожать!»
В этот момент какой-то шум послышался в коридоре. Трибуле побледнел. Он открыл дверь и схватил руку женщины, бегущей с горящей свечой по коридору.
– Что случилось? – спросил Трибуле.
– Герцогиня де Фонтенбло исчезла из Лувра!
Трибуле выпустил женскую руку и упал бесформенной массой, как подкошенный. Глухой стон вырвался из его груди.
XXIX. Прибрежная таверна
В тот же самый вечер в укромном уголке Двора чудес, где Манфред быстро выздоравливал под воздействием бальзамов и мазей Джипси, уединились двое друзей… Двое братьев…
Лантене, в задумчивости, облокотился о подоконник и неподвижно смотрел в черное небо, будто ожидал восхода какой-то звезды или проблеска вдохновения. За его спиной быстрыми шагами ходил по комнате Манфред. Губы его изогнулись в иронической усмешке, одновременно и горькой, и высокомерной. Этой улыбкой он, казалось, бросал вызов своей судьбе.