Шрифт:
– Пулярка, хозяин? Что касается пулярки, думаю, господа короли и императоры будут ею довольны.
– Хорошо! А паштет из угрей, который ты готовила вчера своими пухленькими ручками?
– Он почти остыл.
– А четки из дроздов, которые Гаргантюа называл величественными на вид? Надеюсь, что они будут еще величественнее на языке!
– Ну, если говорить о дроздах, мэтр, то послушайте, как они поют в кастрюле…
– Пение совершенное, запах сладчайший. А яйца для омлета?
– Час назад я принесла их из курятника.
– Benissimo! [29] Запомни, что омлет любит, чтобы его готовили на высоком и ярком пламени. На готовку должно уйти меньше времени, чем на Pater [30] , а подавать его надо горчим и дымящимся…
– Это требования к омлету…
– Ну, раз относительно жратвы все в порядке, пройдусь-ка я в подвал, подумаю о выпивке…
Мужчина, говоривший такие слова, бросил последний взгляд на сверкающий стол и вышел с корзиной в руке в сад, намереваясь спуститься в подвал.
29
Очень хорошо! (итал.)
30
Pater – то есть «Pater noster» («Отче наш») – название католической молитвы.
И тогда он заметил Манфреда, который покинул седло и привязывал лошадь у входной двери.
– А! А! Вот и подкрепление. Ты прибыл во-время, чтобы помочь мне, мэтр Жан Зубодробитель!
– В чем вам помочь, мэтр Рабле?
А это и в самом деле был Рабле, автор «Повести о преужасной жизни…», называвший сам себя извлекателем квинтэссеции. В тот год ему было около пятидесяти.
Это был странный человек, говоривший парням и юным девчонкам:
– Любите друг друга! Смелее! Не бойтесь! Чем больше вы будете миловаться, тем больше будет довольна природа. Настрогайте мне с дюжину толстощеких мальчуганов…
А бедных горемык, проходивших мимо его дома, приглашал:
– Заходите, пейте, ешьте…
Принцам и знатным персонам, приходившим посмотреть на него из любопытства или проконсультироваться насчет какой-либо болезни, он рассказывал притчи, едва прикрывавшие жестокую правду, да так, что многие из гостей уходили, ненавидя его.
И всем он говорил:
– Смейтесь! Вы никогда не смеетесь вдоволь! Смех – это здоровье. Если человек хочет жить долго, он должен смеяться!
А между тем его самого не так уж часто видели смеющимся. Скорее в его глазах появлялось некое умиление.
Ему нравилось в погожие летние вечера устраивать праздники у дверей своего дома. Он призывал деревенского скрипача, сажал его на стол или на бочку, и тогда начинались танцы. Он напаивал допьяна молодых парней и, поглаживая свою бородку, смотрел, как они неуклюже переступают ногами.
– Чем помочь вам? – спросил Манфред.
Тон его голоса был таким, что удивленный Рабле долго смотрел на него.
– О! О, отчего такое постное лицо? – наконец спросил он. – Чем мне помочь? А чем же, клянусь Вакхом, если не выбором нескольких пузырьков в этом подвале, которому ты не раз оказывал честь…
– Я не испытываю жажды…
– Ты не испытываешь жажды!.. Тогда какой же смысл наслаждаться соком виноградных ягод? Ты что, поссорился с Девиньером?
Говоря эти слова, Рабле внимательно изучал выражение лица молодого человека.
– Мэтр, – вдруг сказал Манфред, – я заехал проститься.
– Проститься? Куда это ты направился? А попрощался ли ты со своей чарующей веселостью, которая мне так нравилась в тебе? Из-за нее я и выделили тебя в людской толпе… А попрощался ли ты с буйством юной, переливающейся через край жизни?.. Разве ты уже не Жан Зубодробитель, большой любитель выпить, веселый рассказчик и кутила, в обществе которого словно пробуждаешься к новой жизни? Неужели ты больше не заслуживаешь прозвища, придуманного мною по дружбе?
– Нет, мэтр, – ответил Манфред, силясь улыбнуться. – Разве вы не видите, что я больше не похож на мессира Жана Зубодродителя, имя которого я принял по вашей воле?
– Ей-богу, это правда, сын мой… Ты перестал быть копией самого монашествующего изо всей монастырской братии, с ненасытной глоткой, неутомимого рассказчика всевозможных историй о рогоносцах, которые так приятно было слушать, а также и смотреть. Что же с тобой произошло?
– Произошло вот что. Я уезжаю далеко, очень далеко… Оттого-то я и печален.
– И только-то? Так оставайся!
– Нет, мэтр, мне надо ехать.
– Ну, не раньше, чем отобедаешь со мной еще разок.
– Мэтр, – запротестовал Манфред.
– Не говори чепуху, сын мой. Ты весь пропитан тоской, которая только и ищет способа выйти наружу. Словом, ты съешь обед, и очень хороший обед, клянусь тебе… А еще обильнее напьешься… Ну, а потом посмотрим… Бери-ка эту корзину и пошли в подвал.
Внизу Рабле принялся шарить, совать нос в закутки, поднимать дерюгу, время от времени он с чрезвычайными предосторожностями передавал ту или иную бутылку Манфреду, а тот клал ее в корзинку.