Идти по долине жарко, тем более что это хоть и некрутой, но подъем, хотя не в такой жаркий день, возможно, его и не заметишь. Постепенно долина сужается, дорога виляет, огибая выступы отрогов, а в одном месте речка омывает подножье утеса. Утес стоит поперек дороги, и ее отвели к речке, к мосту из двух бревен, скрепленных частыми поперечинами. А за мостом надо пересечь лес, поднявшийся на узкой полоске ровной земли. Это молодой лесок, больше все тотара, деревья стоят редко, и под ними просторно — скот выел траву и мелкий подлесок, поясняет мистер Эндерсон. Лишь немногие деревья пришлось убрать, чтобы проложить дорогу, кроны остальных сходятся в вышине, и после яркого света здесь сумеречно, после нестерпимого зноя — прохладно и очень тихо. Совсем не то, что на открытой местности, невольно думает Дэйв, да еще так удивительно вдруг заметить — меж стволов мелькнуло и скрылось что-то живое… удивительное чувство, даже когда поймешь, что это всего лишь бродит здесь, в странном потаенном мире, и виляет хвостом одна из Эндерсоновых сук.

Но когда лес позади, лучше снова идти тем берегом, туда и привела дорога, опять перемахнув через речку. И как ни странно, спокойней опять очутиться под открытым небом, хоть солнце палит так, что каждый вдох точно глоток огня. А потом долина вновь расширяется, и перед глазами огромная чаша, горные кряжи расходятся в стороны, врезаясь в небо острыми зубцами, и вдали опять сходятся, замыкают долину в кольцо. И все эти сотни акров освоенной земли, что ни шаг вздыбленной, что ни шаг бросающей тебе вызов, расчищены от леса, лишь уцелели клочки в немногих тупичках, в самой глубине расщелин между отрогами.

Эндерсон остановился, присел на корточки.

— Берт! — позвал он. Берт, который все время молча шел на десяток шагов впереди и поминутно спотыкался в своих тяжеленных башмаках, обернулся на зов. Эндерсон показал пальцем куда-то вперед и вверх: — По-твоему, там овцы, Берт?

Да, Берту тоже так кажется. Вроде три штуки. Нет, пожалуй, две, думается мистеру Эндерсону. Ну ничего, не так трудно будет их забрать, лишь бы не ушли далеко с этого места. Но вот, не угодно ли, как Лен с Уолли аккуратно сгоняли вчера отару с этого выгона.

Дэйву не удалось разглядеть овец. Стало досадно, он хотел спросить, куда точно надо смотреть (просто чтоб испытать остроту зрения), но Эндерсон уже поднялся и, снова пускаясь в путь, спрашивает, какого Дэйв мнения о Джеке.

— Вообще-то он хороший малый,— продолжает Эндерсон.— Жаль только, совсем помешался на религии. Хотя, надо сказать, обычно он свои проповеди читает только с кафедры.

— А что, он и правда проповедует?

— Каждое воскресенье — в так называемой церкви, что за его участком. Берт,— говорит Эндерсон погромче,— это верно, что Джек каждое воскресенье читает проповеди?

Берт сказал — да, верно, почти каждое, только раз в месяц приезжает священник из города.

— Ну,— говорит Дэйв,— признаться, меня и самого воспитывали в таком духе.

— И меня,— говорит мистер Эндерсон.— По крайней мере старались. Посылали в воскресную школу, только я из нее мало что вынес, хотя, думаю, это на пользу, если там ребятишки учатся прилично себя вести. А больше в ней ничего нет хорошего.

— Н-ну, это не так просто,— говорит Дэйв.

Но дорога кончилась, надо пройти в ворота. Сразу за воротами оказалась узкая площадка, вырезанная в горном склоне, и Эндерсон поясняет, здесь они с братом поставили хижину, когда только принялись осваивать участок. А дальше, ближе к речке, выровнена площадь побольше, здесь наполовину вросли в землю огромные бревна — целые поваленные стволы, и вокруг полно обрубков, щепы, всякого древесного мусора. Смола и соки давным-давно высохли, сердцевина иссушена и обесцвечена солнцем, и если пнуть ногою громадный обрубок, он отвечает на диво чистым и ясным звуком, почти звенит. Конечно, тут и была лесопилка. Зашагали дальше, по колее, по которой вывозили бревна, и Эндерсон сказал — бог ты мой, целая вечность прошла с тех пор. Видел бы ты это место, когда тут стоял лес, Дэйв, нипочем бы его не признал.

В ту пору здесь только и жили мы с братом да Вакса со своей миссис, продолжает он. И еще Седрик, тогда совсем мальчонка. Бедняга Седрик, ему бы лучше и вовсе на свет не родиться. Его матери, верно, тогда уже подкатывало под пятьдесят. По крайней мере мы так считали.

— А откуда они приехали? — любопытствует Дэйв.

— Болтали, будто сам когда-то был старшим пастухом на какой-то большой ферме. А она там служила в доме кухаркой. Они поженились и решили обзавестись своим хозяйством.

— И много в мистере Макгрегоре маорийской крови?

— У Ваксы Макгрегора? — переспрашивает Эндерсон.— Ну, сам знаешь, как это бывает… сплетен ходит бессчетно, да не всему стоит верить. Можно подумать, что он наполовину шотландец, а только я сомневаюсь. Сомнительно мне, чтоб в нем была хоть капля английской крови, стоит только поглядеть на его нос. Нет, толком не знаю, а болтают, будто его отец был китобой, застрял в этих краях и связался с маорийской шлюхой. Отчасти он маори, это точно, как-то он просил меня засвидетельствовать одну бумагу, и она была насчет маорийской земли. И ведь вот смех, его жена тоже ни с какого боку не англичанка. Говорят, ее отец с матерью были австрийцы, приехали сюда работать на каучуковых плантациях. И на всякий случай, если ты еще не знаешь, имей в виду — она католичка.

Дэйв пробует со всем этим освоиться, но тут они упираются в огромный оползень, он громоздится, преграждая дорогу, и спадает дальше, в речку. Это чудовищная каша из глыб уже закаменевшей, высохшей и растрескавшейся на солнце глины вперемешку со старыми бревнами, вывороченным с корнями папоротником и чайным деревом; они карабкаются через завал, и Эндерсон говорит — ну вот, не угодно ли. Сами видите, что получается, когда в таких вот местах вырубаешь лес.

Он приостановился, подергал застрявший в завале обломок чайного дерева, совсем высохший, смугло-темный от солнца.