— Моя жена все время вспоминает нашу родную страну,— говорит Дал.— Она думает, что я ее не увезу назад, если она научится говорить по-здешнему.

— А увезете? — спрашиваю.

— Увезу,— говорит.— Только прежде я должен много денег скопить. Моя жена хочет, чтобы мы сейчас же уехали, а я говорю — нет. Ей, конечно, тоскливо, что даже поговорить не с кем, но ей дела с мальчиками хватает, а скоро они уже смогут ходить с ней за покупками. Пока-то она не ходит, потому что языка не знает.

Ну, он язык знал, и мне нравилось его слушать, а жене я нет-нет да улыбался — вроде бы и она в разговоре участвует. Малыш, который не робел, сел на стул, ноги вытянул и слушал. Приятная такая семья, и я обещал, что еще приду, а когда вышел на улицу, так даже пожалел, что холостой хожу: вот я в городе совсем один и девать мне себя некуда. На ферме днем в воскресенье, если другого дела не находилось, я шел в лес стрелять голубей, и не было мне так одиноко, как сейчас в городе, где полно домов и людей. Поддаваться таким мыслям не след, а потому я вернулся к миссис Клегг, растянулся на кровати и взял почитать «Истинный случай из жизни». Я эти «Истинные случаи» иногда почитываю, хотя, конечно, чушь все это собачья и на настоящую жизнь совсем не похоже. Но тут только я начал, как прибежала Фанни, и я ее выгонять не стал, потому что хотел кое-что выяснить.

— Фанни,— говорю.— Кто тут еще кроме меня живет?

— Терри,— говорит.

— Терри? — говорю.— А я вроде бы даму видел.

— Это миссис Попай,— говорит.

— Ну и имечко! — говорю.

— Мистер Попай тут не живет,— говорит Фанни.— Потому что он моряк. Но он иногда приходит.

— Ага,— говорю. И кое-что я понял. Только дорасспросить мне ее не пришлось: явился мистер Клегг и спросил, не хочу ли я выпить. Он побрился и надел воротничок. Но без галстука.

— Я не прочь,— говорю.— Вы что, знаете где?

— Пошли,— говорит.— А ты убирайся отсюда.— Это он на Фанни.— Вы на ее ноги поглядите! — говорит.

— У меня красивые ноги,— говорит Фанни и задирает юбчонку на живот, чтобы мне виднее было.

— Конечно, красивые,— говорю.— Только поберегись, чтоб они не обломились.

Папаша отругал ее, чтоб она юбок не задирала, и мы ушли, а она осталась разговаривать с попугайчиком: он сам с собой в зеркале перечирикивался. Но всю дорогу мистер Клегг бубнил про ее ноги.

— Вы только на них поглядите! — говорит.— Вот вам еще одно доказательство, что рабочего человека со всех сторон утесняют!

— Да-да,— отвечаю. Но толковать про политику мне совсем не хотелось.

Мы пошли в пивную, где я накануне мистера Клегга видел, и вышибала у дверей велел нам идти наверх, а там уже порядочно всякого народа сидело, и мужчин и женщин. Только мы устроились, как бармена предупредили, и нас всех по какой-то лесенке погнали наверх. Но все обошлось, никого не изловили, и к тому времени, когда стемнело, мы уже хорошо заложили, и каждый раз платил я, потому что мистер Клегг даже вида не делал, что думает заплатить. И я уже подумывал, что, может, хватит, но тут подошел дружок мистера Клегга.

Тоже безработный кок, огромный детина, но одет, как кочегар, в комбинезоне, который еле у него на груди сходился. Майки под комбинезоном никакой, а грудь волосатая, и чуть он немножко заложил, как начал потеть, и видно было, как пот выступает каплями, ползет по волосам вниз и впитывается в штаны. Я поставил ему и мистеру Клеггу, он поставил нам, а потом я разговорился с барменом, а кок все ставил мистеру Клеггу. Толковали они о политике, и кок уже вовсе как большевик рассуждал, еще похлеще мистера Клегга. Тут к ним подсел какой-то верзила. Сидел в стороне и слушал, а теперь начал с того, что он вот ничего плохого в капитализме не усматривает. Тут кок совсем взъярился, уплатил за три виски на всех троих, и пошли они разговаривать и пить: всякий раз кок платил и обзывал мировых заправил всеми словами, какие знал. Мы с барменом только слушали, а когда кок спустил фунт, не меньше, он ушел с мистером Клеггом, а верзила подошел и спросил бармена, как фамилия кока. Но бармен сказал, что не знает.

— Да знаешь ты,— говорит он.

— Не знаю,— говорит бармен.

— Ты слышал, что он тут говорил?

— Конечно,— говорит бармен.

— Большевик он.

— Может быть,— говорит бармен.

— А по-твоему, чем капитализм плох? — спросил верзила, только бармен ничего не сказал. Ну, тот опять: — Как фамилия его дружка?

— Не знаю,— говорит бармен.

Ну, он заткнулся и пошел вниз, а бармен мне подмигнул и сказал, что он легавый. Только я не удивился, потому что сразу что-то в нем такое почувствовал. Тут он назад пришел, и с хозяином.

— Терри,— говорит хозяин,— ты знаешь имя этого дылды?

— Не знаю,— говорит бармен.

— Лучше скажи.

— Да не знаю я,— говорит бармен, и тут они оба так за него взялись, что мне до смерти захотелось обоих разукрасить.

Ну, хозяин увидел, что все без толку, и они ушли, а я пригласил бармена выпить. Видно было, что ему это недешево обошлось. Ну, выпили мы по рюмке джина. Только вокруг пусто было, и он предложил выпить по второй за счет заведения. Ему для кашля полезно, говорит. А кашлял он жуть. Раз начав, мы все продолжали и продолжали. Он был много меня старше, и лицо хмурое, морщинистое, как у солдат, которые в четырнадцатом в Европе воевали, но видно, что человек хороший.