…Проснулся я от тишины — словно толкнул кто: «Не спи!» Гулкая такая тишина, подозрительная… Лежу, прислушиваюсь, спросонья ничего не понимая — какой нынче день на дворе? Не вспомнить… А вспомнил — совсем другое; и сразу вскочил. Стою — а тишина-то за окном! Только листья шуршат, да где-то далеко сирена завывает. «Что же, — думаю, — такое я натворил?» Однако, как ни старался, ничего не вспомнил, только голова заболела. Махнул рукой на все и побрел на кухню чай ставить.

…Нет, не добрел я до кухни — повернул в ужасе и ринулся назад, в уютную свою комнатенку, словно страус — зажмуренной головой в песок. Страшно… не то слово — жуть какая-то пробрала. Это тебе не «дергунец», это… В общем, штука, и все. Или, если буквы переставить, тоже подходяще — только кто эдакой «шутке» посмеется… Хорошо, что успел отвернуться — на глазные яблоки будто надавило, и расфеерился передо мной букет чернильных клякс. И мурашки дерут медвежьими когтями. Кто сказал, что от мурашек не мрут? Я не рискнул проверить… Отдышался кое-как, а потом, по здравому размышлению, накинул куртку и пробкой вылетел за дверь — ей-богу, не мог больше оставаться наедине с этой… этим… Выбежал, в общем, на улицу. Усекаешь? А в городе — второй день давильни.

…На улице, на удивление, было пусто, и я все пытался вспомнить, какой сегодня день — похоже, воскресенье? Вокруг как вымерло. Дошел аккурат до остановки трамвая, прежде чем углядел первого прохожего. Ну, этот скорее пробежий — выскочил из «Форда» да как почесал! Я аж рот раскрыл — ну и дела! Упитанный такой, с дипломатом… Смотрю, дивлюсь — куда это он? Так и не узнал, куда… Да, точно — давилка. Тогда впервые у меня на глазах сработала… Будь оно все проклято — я же не так хотел! Хотя — бес его знает, может, и хотел… Но все равно не так — уж больно нелепо как-то, по детски, от обиды на весь свет! Страшненькая обида-то… Что-то пакостное в ней, дурнотное — средневековый бред вроде «Молота ведьм» или еще похлеще. Как увидел я, что с толстяком сделалось… Только что бежал, торопился изо всех сил, бедняга — аж пот на лице выступил, блестит. И вдруг его с каким-то особенно противным мокрым чмоканьем вмяло в асфальт! Будто огромная нога опустилась на гадкое насекомое… А потом, раздавив, еще эдак с хрустом растерло!

…В глазах потемнело — чуть не стравил, только нечем — желчью блеванул. Какая-то розово-осклизлая каша с кровяными прожилками… А уж крови-то! Чуть не пол-улицы залило. Стою, оцепенев, ничего не соображаю, а из «Форда» вылазит мрачный верзила в вылинявшей джинсовке и смотрит на эту кляксу как малый ребенок на пролитое мороженое — и жалко, да не поднимать же. Плюнул, зыркнул в мою сторону: «Что, мать твою, несладко? Уже второго придавило, е… б…!» Тут только я заметил чуть подальше еще одну кляксу, только повысохшую — громадное бурое пятно на асфальте… И понял, куда бежал толстяк — еще дальше, прямо по курсу, блестит золотом вывеска — «Интро-Банк». И верзила подтверждает спокойно: «Все, накрылось правление… Нынче должны были совещаться. Не успели… Этот — последний». Еще раз плюнул, сел в «Форд» и укатил. Оставив меня наедине с этой красной лужей… Да только не думай, что я там остался разводить мировую скорбь! Почесал не хуже покойника, хоть и тяжко — в брюхе крутит похуже, чем с перепою, в башке стучит… А кругом ти-ихо. Только мухи жужжат.

…Эту неделю, наверное, долго не забудут. Так же, как Варфоломеевскую ночь. Город вымер — даже за хлебом боялись выходить. Потом уж разобрались, что давит богатых — осмелели, про бога вспомнили… Смех, если подумать — божья кара в одном, отдельно взятом городе! Содом с Гоморрой… Я-то помалкивал — да и то, прослывешь сумасшедшим. Не по себе было, как вспоминал толстяка… Однако сделанного не воротишь — это я еще с «мздырей» крепко запомнил. Взялся за гуж — тяни, все равно ничего другого не остается. Все же веселья мало было, как брался за газету — в первый день несколько сот трупов, во второй… Потом поумнели, по домам отсиживаться начали — под крышей, вишь, не давит. Вообще быстро эту механику раскусили — вскоре начали печатать квоту риска — то есть, с какой суммы какой риск. С десятью миллионами, например, под небом походишь пять минут, с двадцатью — около трех… Поначалу хоть квота была приличной — давило тех, у кого действительно большие деньги. Много ли таких наберется? Мне эти деньги и за сто лет не скопить — ну, и злорадствовал… Дурень. Забыл, как с «мздырями» обошлось… Вот то-то — не обошлось ведь! Так отрыгнулось…

Значит, существовал я эдаким розовым щенком дня три — домой заходил редко, отсиживался на работе, иногда и ночевал там, а когда у кого из знакомых… Не лежала у меня душа к тому, что на кухне завел — и думать об этом боялся. На улицу, понятное дело, тоже не очень лез — давилка, если поблизости плюхнет, придавит вместе с виновником и не спросит, сколько трудовых грошей скопил. Народ стал пуганым. На улице друг от дружки шарахаются — поди, узнай, кого в следующий раз… Транспорт перестал ходить — водилы соглашались только рабочих по утрам развозить — уж среди них-то миллионер вряд ли затешется. В общем-то не так уж плохо шло поначалу, как последнего брокера — или кого там? — придавило. Стали даже потихоньку выползать на свежий воздух… А воздух действительно казался свежим — идешь, и никаких тебе наглых витрин, что в лицо плюют каждому прохожему — не про тебя, мол! Позакрывали не все, правда. И ларьки некоторые остались — но и те… Кто там сидит — не хозяева, продавцы, сами деньги до получки считают. Н-да… Думал, все кончилось. Оказалось, только первый круг. А сколько их… Девять? Это у Данте. А у нас сколько накрутишь… И тут не до счета.

…Очередной визг подняли с субботы — на улицах опять опустело. Квота сократилась вдвое — те, у кого больше пяти миллионов, трясутся по квартирам, остальные гадают, сколько еще осталась ждать — то ли само пройдет, то ли пока всех не передавит. Бродят смутные слухи о каких-то погромах в богатых домах, по стенам расклеены листовки с призывами избавиться от паразитов раз и навсегда — и с нами Бог! В уголовной хронике появились первые сбитчики — это те, кто всей компанией какому-нибудь бедолаге незаметно одолжат до пяти миллионов и ждут, чем кончится. Действовало безотказно — если не успеет в течении пары минут избавиться от деньжат. Иных какие-то подонки силой выволакивали и бросали посреди улицы — развлекались, гады, добежит — не добежит.

Самые умные вкладывали деньги в дома, машины — оказывается, давит только тех, у кого наличность, или там золото, камни — ну, все, что вместо денег. Эдакая вульгарная политэкономия — марксизм, не марксизм… Мраксизм, короче. Так что по настоящему богатые почти не пострадали — так, мелочь, перекупщики… Но сколько их передавило! Хорошо, детей вовремя догадались вывезти — благо, лето. Тут деньги нашлись! После того, как и в мэрии кое-кого придавило… В общем, словно катком по прошлись по городу — чисто и мертво.

Кавказцев, так тех и за сто верст не видать — на рынках тишина, благодать, кроме овощей ни хрена нет. То есть, хрен-то как раз и есть, а фруктов нет ну, кроме, разве, яблок — смелые люди, видать, торговали. Да о чем я! — черт, сразу и не сообразить — тут людей давит, а я о фруктах… Не в них печаль. Не кончается все это — вот что. Как костер, пока все топливо не выгорит. А топлива у нас… И можно представить, как это мне все обрыдло. Если после «мздырей» я спать не мог, то сейчас… Словно проклятый. Словно хожу по колено в кровавом дерьме. Да-да — буквально, как наяву, и все время хочется вымыться. Начал бояться за свои винтики — как бы с резьбы не сорвало.