— В какой стране?

— Где-то в Скандинавии. Извини, милая, если бы я знал, что с тобой встречусь, то узнал бы о тебе побольше.

— Это случится благодаря революции?

— Скорее всего, и ей, и твоим личным талантам. Ты одна из трех-четырех женщин, участниц революции, которые попадут в школьные учебники истории.

— А кто остальные?

Я задумался, но вспомнил только жену и любовницу Ленина.

— Я помню только Надежду Крупскую и Инессу Арманд. Ты их не знаешь?

— Нет, а чем они прославились?

— Первая была женой вождя революции Ленина, вторая, по слухам, его любовницей. Ну, и сами они что-то делали.

— А кто такой Ленин?

— Основатель одной из социал-демократических партий, которая пришла к власти. Ты ведь социал-демократ?

— Да, но я никакого Ленина не знаю.

— Это псевдоним, его настоящая фамилия Ульянов, он брат народника, которого повесили за покушение на царя.

— Ты имеешь в виду Александра Ульянова? А брата его звать Владимир? Отчество, кажется, Ильич?

— Точно, Владимир Ильич.

— А как же Георгий Валентинович?

— Я такого не знаю.

— Ты не знаешь Георгия Валентиновича Плеханова?!

— Плеханова знаю, это какой-то ранний марксист. По-моему, Ленин после революции не пустил его в страну, впрочем, потом его именем назвали один московский институт.

— Неужели такое возможно: не разрешить вернуться домой великому революционеру!

— Как раз ему еще крупно повезло, вот великого анархиста, князя Кропоткина, в Россию впустили, а потом уморили голодом. Поселили в маленьком городке, не обеспечив средствами к существованию. Ему пришлось обращаться к правительству с просьбой выдать… валенки.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно. Нравы у вас, русских революционеров, суровые.

— А что ты знаешь про меня? — увела разговор со скользкой темы Александра Михайловна.

— Шурочка, милая, ну зачем тебе знать будущее, когда у нас есть настоящее! Ты уже сыта? — попытался теперь уже я увильнуть от предметного разговора, так как знал я про свою партнершу очень мало.

— Да, сыта, но все-таки это не чужое, а мое будущее. Тебе бы разве было не интересно узнать о себе?

— Интересно, но я бы, пожалуй, узнавать не рискнул. А если, вдруг, окажется, что я через час должен умереть от полового воздержания, мне что, от этого легче будет?

Коллонтай засмеялась и кокетливо поглядела на меня.

— В вашем времени все мужчины такие ненасытные?

— Не знаю, у нас такая статистика не ведется, но если ты сейчас же не снимешь свой чертов пеньюар, то я его с тебя сдеру.

— Погоди немного, пусть сначала уберут грязную посуду.

Мне опять пришлось прятаться в будуаре, пока горничная с завязанной щекой уносила пустые тарелки и прибиралась в спальне.

Не успели мы остаться одни, как я вновь набросился на пламенную революционерку…

Сказать, что Александра Михайловна даже после прошедшей ночи очень продвинулась сексуально, я не могу. Возможно, для своего времени она и смотрелась «развратной», но то, как она себя вела, было, скорее, позой, а не настоящим эротизмом. Однако, природа ее наделила темпераментом и талантом учиться. Шурочка была абсолютно уверена в себе и своей привлекательности, к тому же очень быстро и охотно усваивала новое.

Однако, всему приходит конец, даже необузданной похоти. Через полчаса мы снова мирно лежали рядышком и болтали о пустяках.

— Чего ради ты пошла в революцию? — спросил я. Она томно потянулась и засмеялась своим характерным отрывистым смехом:

— А ты думаешь, было бы веселее ждать целыми днями мужа, вечерами разливать гостям чай и каждый год рожать детей? Революция, мой милый, это свобода!

— А если тебя посадят в тюрьму?

— Тогда я сделаюсь героиней и мученицей. Только сажать меня не за что, я нелегальщиной не занимаюсь.

— Скажи, Шурочка, среди вас много идейных борцов?

— Есть идейные, есть и такие, что пошли в движение ради приключений. Некоторые от скуки. Я, например, из-за высоких идеалов, чтобы освободить простой народ, который так нещадно эксплуатируют.

— А как же горничная, кучер, другие слуги?

— Что значит «как же»?

— Ну, ведь они и есть этот самый народ, который ты же и эксплуатируешь.

— Это совершенно разные вещи. Ты не понимаешь простых вещей, — с пренебрежительной усмешкой объяснила Коллонтай. — Я им хорошо плачу и уважительно отношусь, какая же это эксплуатация!

— Тогда понятно, значит, я неправильно понимал Карла Маркса, ты не кровопийца, а уважительная эксплуататорша.

— Господи, как вы, мужчины, любите все усложнять и переиначивать! — рассердилась Александра Михайловна. — Мы, революционеры, столько сил и даже жизней отдали за то, чтобы народ был свободен, что можем потребовать за это и какой-нибудь благодарности. В конце концов, на эшафот за свободу и равноправие пойду я, а не мой пьяница и бездельник кучер! Притом мы, социал-демократы, боремся за счастье всех трудящихся, а не отдельных деклассированных личностей!