– Хорошо, спрячу, – согласилась Матрена. – Только кто же сам сознается в таком грехе? Хозяйка и под пыткой не возьмет на себя такую вину!

– Думаю, что я смогу заставить ее сознаться. В Прасковьиной светелке кто-нибудь сейчас есть?

– Как можно, там никто не бывает, все боятся заразы.

– Вот и хорошо, я пойду туда и переоденусь. Когда увидишь меня в иноземной одежде, не бойся, это я нарочно так выряжусь, чтобы напугать вашу Верку. Когда спрячешь Ивана Владимировича с сыном, приходи за нами с Прасковьей, я скажу, что тебе делать дальше.

Мой план, как уже, возможно, догадался проницательный читатель, был предельно прост. Я собрался переодеться в платье колдуна, заманить коварную крестную в терем, запугать и заставить во всем сознаться. О самой будущей жертве обмана мне достаточно рассказал милейший управляющий, так что с ее прошлым у меня проблем возникнуть не должно, а будущее зависело исключительно от нее самой.

Матрена отправилась прятать свидетелей, а мы с Прасковьей поднялись в ее светелку. Бедную девушку так взволновали возвращение в родной дом и встреча с нянькой, что говорить с ней было совершенно бесполезно. Она шла вслед за мной как потерянная и смотрела вокруг полными слез глазами. Пригодиться Прасковья могла только в одном случае, если возникнет нужда выставить ее перед публикой как последний, главный аргумент.

– Это моя светелка, – поведала она, когда мы переступили порог ее комнаты. – Здесь все осталось как прежде...

Предаваться воспоминаниям, да к тому же чужим, мне было некогда, я оставил девушку общаться с прошлым и пошел искать спрятанную в кладовке под старым тряпьем униформу колдуна. На наше счастье этот терем содержался из рук вон плохо. В кладовой все оказалось в том же плачевном состоянии, что и в день моего неудачного дебюта. Я разбросал старые вонючие тряпки, забрал припрятанное платье и вернулся в комнату Прасковьи.

– Все, теперь успокойся, мне нужна твоя помощь, – сказал я ей, чтобы как-то отвлечь от тяжелых воспоминаний.

– Что мне нужно делать? – безжизненным голосом спросила она,

– Поможешь мне переодеться. Мне самому не справиться.

– Хорошо, – покладисто согласилась девушка, – ты думаешь, она тебя испугается?

– Ваня-то испугался, – напомнил я. – Никуда твоя крестная теперь не денется. Если, конечно, нас не подведет мамушка.

– Мамушка не подведет, она меня с младенчества нянчила! – горячо воскликнула она.

Меня, признаться, такой довод не совсем удовлетворил, но все уже началось, и путаться задним числом не имело никакого смысла. Я быстро разоблачился и рак же спешно начал надевать свой дурацкий цирковой костюм. Делать это нужно было крайне осторожно: шили его в такой спешке, что он мог расползтись в самый неподходящий момент. Когда я надел штаны, в дверь тихо постучали. Прасковья её открыла и к нам присоединилась Матрена. Мой полуголый вид ее смутил. Мне показалось, не столько от того, что она видит раздетого мужчину, а из-за присутствия в комнате ее воспитанницы. Мне было не до объяснений и, не обращая на няньку внимания, я натянул на себя черный камзол и звездный плащ.

– Господи, воля твоя, – перекрестилась женщина, – да увидь я тебя раньше в таком наряде, душу прозакладывала, что ты колдун!

– Вот видишь, а ты не веришь, что у нас получится! – сказал я Прасковье. – А теперь, голубушка, – обратился я к мамушке, – начинается самое сложное. Нужно сделать так, чтобы Вера пришла в этот терем.

– Господь с тобой, мил человек, она, уже, почитай седьмой сон видит. Чего ради ей вставать и через весь двор среди ночи сюда идти? Да и не пойдет она одна без Ивана Никаноровича, а он такой осторожный человек, что одними вопросами, что да почему, до смерти замучает!

– Управляющего с ней теперь нет, он совсем в другом месте, а ты скажи хозяйке, что это он ее сюда зовет. Та не придет – прибежит.

– Где это он может быть, как не под бочком у Веры? – удивилась Матрена. – Да я Ивана Никаноровича сама давеча видела...

– Давеча не нынче, а нынче он уже в другом месте. А где – никто не знает. Потому ваша хозяйка тревогу и не поднимает...

– Мудрено ты что-то говоришь, мил человек, так вроде, понятно, а до смысла не докопаться.

– Так нет в моих словах никакого особого смысла. Иван Никанорович, считай, сбежал от Веры, а куда, никто не знает. Вот она и волнуется. А когда ты ей скажешь, что он нашелся и ждет ее в этом тереме, она сразу и прибежит, – начал я разжевывать и так очевидную просьбу.

– Так он здесь, в тереме? – удивленно спросила она.

– Нет, здесь только мы, а он в другом месте, – терпеливо объяснил я.

– Так как же я ей скажу, что он здесь, коли его тут нет? – удивилась она.

Я почувствовал, что приближаюсь к высокой глухой стене. Как только я ей скажу, что Веру придется обмануть, мы не распутаем клубок противоречий до самого утра.

Вот он, лишний повод поразмыслить о том, как высокие помыслы разбиваются об элементарное непонимание. И как всегда, выход нашелся в грубом, циничном обмане простого доверчивого народа.