– Да это же Дазаут! – Сонго окинул взглядом склон под ногами, выбирая путь поудобнее, но Конан удержал его за руку.

– Погоди. – Он снял и опустил на землю неудобную цилиндрическую корзину. – Не нравится мне это.

– Почему? – Сонго недоуменно посмотрел на него, затем пригляделся к Дазауту. Кучка хвороста у ног молодого аристократа наводила на мысль, что он решил развести костер, но потом вспомнил, что не взял огнива. – Похоже, он один.

– Вот это меня и удивляет. – Конан проверил, легко ли выскальзывают из ножен меч и кинжал, затем протянул Сонго арбалет и колчан со стрелами. – Ты когда-нибудь видел его одного? Спущусь, потолкую. Люди пусть отойдут от обрыва, а ты прикрывай меня.

Он опустился на корточки напротив воеводы, по другую сторону неразожженного костра. Дазаут уже давно оторвал голову от колен и следил за ним настороженным взглядом.

– Здравствуй, командир, – произнес Конан. Нехремский этикет требовал более почтительного, даже цветистого приветствия, но Конан и раньше пренебрегал им, а сейчас считал и вовсе неуместным.

Дазаут кивнул, вернее, дернул головой, и не проронил ни слова.

– Ты один? Без свиты?

Опять угрюмый кивок.

– А где армия?

Дазаут мотнул головой вправо.

– В Бусаре? – допытывался Конан. Утвердительное движение головой, затем пожатие плечами.

– Разбита?

– Наголову!

Конан не узнал голоса Дазаута, и его ошеломила злорадная ухмылка.

– Погоди-ка! А ну, рассказывай! Что с Бусарой? Где Токтыгай? Как ты здесь оказался?

Дазаут поднялся на ноги, распахнул халат, подтянул шелковые шаровары, неторопливо почесал между ног и снова сел.

– Ну?! – Конан терял терпение.

– Что значит – ну? – хриплым, низким голосом спросил Дазаут. – Тебе не кажется, что подобное обращение к великому полководцу заслуживает кнута?

– А тебе не кажется, что я сейчас тебе зубы выбью?! – вспылил Конан. – Где твои люди, ты, молокосос? – Он подался вперед, но Дазаут снова ухмыльнулся и примирительно поднял руки.

– Ну-ну, успокойся, доблестный воин. Мы тебя всегда недолюбливали и, сказать по правде, недооценивали. Но теперь все обстоит иначе. Мы тщательно изучили историю твоей жизни и пришли к выводу, что именно такие профессионалы, как ты, необходимы нам… ну, скажем, для достижения определенных целей. Ты обладаешь всеми нужными качествами, как-то: смелостью, опытом, везеньем, организаторскими способностями. Правда, нас несколько смущает эгоизм и неразборчивость в средствах, но, на мой взгляд, это с лихвой компенсируется умом и превосходной интуицией.

Незнакомые киммерийцу слова произносились ровным, будничным тоном, и от этого Конан еще больше оторопел. Разве так должен себя вести полководец, потерявший армию?

– Да проклянет тебя Митра! Ты что, спятил?

От глаз нехремца разбежались веселые морщинки.

– Напротив, мы в здравом уме, а Митра – не то божество, чьего расположения мы боимся лишиться. Правда, малыш? – Последние два слова он произнес, глядя в сторону, а затем снова посмотрел на Конана. – Мы в здравом уме, но нам немного тесно вдвоем и скоро кому-то придется уйти. – Он опять повернул голову влево. – Ну-ну, маленький, успокойся, я вовсе не такая бука. Не бойся, не обижу. Скоро сотрусь, и ты снова будешь кататься на лошадке и махать сабелькой. Может, еще помянешь добрым словом старого Луна, – как ни крути, он тебе позволил увидеть мир глазами взрослого мужчины. Ну, что, хороший мой? Что ты хнычешь? Ах, кушать хочется! Четвертый день без маковой росинки! – Он взглянул на Конана и спросил, уже не сюсюкая: – Слушай, приятель, ты не поможешь развести этот дурацкий костер? Я пришиб кролика, а зажигалку, как назло, оставил у оригинала.

«Свихнулся и бредит», – решил Конан. Он повернулся к обрыву, где стоял Сонго с арбалетом, и дал знак спуститься.

Через час от кролика, случайно угодившего под копыта скакуна, остались только косточки и шкурка. Дазаут, отведавший жаркого и кулеша, блаженно поглаживал живот. Коня напоили, накормили пшеничными лепешками, затем Сонго взялся привести его в порядок, но без скребницы, с одним только гребнем, позаимствованным у Юйсары, особого успеха не добился. Киммериец ковырял в зубах осколком кроличьей кости и хмуро поглядывал на воеводу, пока тот не подошел к нему и не опустился рядом на землю. Он был грязен, глаза запали, щеки ввалились, – однако мало походил на безумца.

– Я тебе настоятельно рекомендую, – сказал он Конану, – внять предложению Бен-Саифа. Хватит валять дурака, Конан, пора остепениться. Поверь, ты скоро не узнаешь этот мир, в нем не останется места для бродяг. Высокий пост, хорошее жалованье, почет и уважение со всех сторон, безмятежная жизнь под сенью законов, мудрее которых не бывало еще ни в одной эпохе. Ну?

– Что – ну? – Конан внимательно прислушивался к бреду – очень хотел узнать, что же случилось с нехремской армией. На прямые вопросы воевода не отвечал, сразу начинал нести ахинею либо дразнить кого-то невидимого, глядя мимо Конана.

– А! Я понял: ты стесняешься. Наверное, зря мы сразу быка за рога, верно, малыш? Говорят, каждый человек имеет свою цену, но не каждый пишет ее у себя на лбу. Мы знаем, киммериец, что ты любишь больше всего. Приключения! Запри тебя в золотую клетку, и ты от тоски сбросишь перья. Хочешь, орел, все приключения мира? Заткнись, малыш, ты его не понимаешь и никогда не понимал. Для тебя это варвар, грубая скотина, ей красная цена – пригоршня золота, ан нет, дурачок, смею заверить, ты плохо разбираешься в людях. Слишком плохо для славного военачальника. Этот парень исходил полмира, крушил черепа колдунам, ломал хребты королям и нигде не застревал надолго. У него всегда зудели ноги и чесались кулаки. Это врожденная черта киммерийцев, но Конан переплюнул всех сородичей. Я слыхал, у него благословение Крома, с ним безуспешно заигрывал Митра, и я подозреваю, что сам Нергал уважает нашего приятеля, хоть и натерпелся от него мелких пакостей.