Она вернулась из-за деревьев, неся в пригоршне черные мохнатые ягоды.

– Это едят?

– Ежевика. Съедобно. Ешь.

– Там палки колючие, – пожаловалась она, переступая ногами, носки на которых уже порвались.

Я смотрел на калмыцкий берег и продолжал думать о своем, но зароненную мысль о еде оказалось не так просто изгнать. Рядом послышался шорох. Мимо нас ползла черепаха. Я встал и опрокинул ее ногой. Она полежала с минуту камешком, а затем выгнула назад голову и, елозя по песку задними лапами, попыталась сделать мостик на голове и одной задней лапе – чтобы перевернуться. Я уже знал, что черепахи отлично делают мостик. Только у этой почему-то не получалось. Может, песок был слишком сух и сыпуч. Намучавшись, черепаха поползла к воде на спине. Боком. На голове и одной задней лапе. Умное животное черепаха. И живучее. Раз я хотел попробовать черепашьего супа. Отрубил голову, а она поползла. Не голова, естественно, а сама. И ползала, ползала, все кругами, кругами. Тогда я перевернул ее на спину. И вдруг она стала переворачиваться. Без головы пыталась сделать мостик на голове. Какой мог быть после этого суп?

– А что тебя правда зовут Илион? – вдруг спросила она.

– И чего?

– Ничего, я просто подумала, или я, или он…

Подумала, подумал я.

– А тебя, действительно, Ада?

– Вера.

Мы шли по берегу Старой Волги. Не рука об руку, разумеется, но вполне рядом.

Постепенно я стал к ней приглядываться. Это раньше в ней чувствовались одни килограммы. Хотя, наверное, она не была тяжелой. Наверное, не очень тяжелой, если нести ее на спине. На плече – тяжелее и неудобней. Неудобство происходило от ее тазовой кости, которая стукала по моей ключице. Ощущение – будто в котлете все время попадается кость. Бог ты мой было даже думать о ней как о женщине!

Но она ей была. И была красива – на второй взгляд. На первый – нет. На второй – да. Такие всегда красивы, когда к ним приглядываешься. Как к картине в музее. Наверно, все потому, что у нее была не русская красота. И не современная тоже. Красота Фландрии или, может быть, Арагона, Кастилии. Черные глаза, черные волосы, длинный нос, выпуклый лоб. В иное время я бы сказал вслед другим, что это была красота, проступавшая сквозь почерневший лак, сквозь патину лет, но… эти грязные голубые джинсы, эта когда-то белая майка, сквозь которую проступали острые черные точки сосков, волосы в которым прилип целый шмак паутины с укутанным в кокон, высосанным и уже потерявшим голову слепешком…

Конец ознакомительного фрагмента.