Вибеке сжимает кружку обеими руками, точно отогревая их, хотя кружка пуста. Смотритель аттракционов принимает душ. Имени его она не знает. Надо не забыть спросить, думает она. Что-то в нем есть чужое, иностранное. Нос какой-то. Может, он еврей. Но говорит без акцента.

Чайник закипает, и она встает заварить кофе. В стакане у мойки стоит несколько ложек, она берет одну отмерить порошок, а почувствовав в руке холодный черенок, вдруг думает: что-то слишком в вагончике чисто и прибрано. К шкафчику над мойкой двусторонним скотчем прилеплен снимок: какие-то люди, сбившиеся в кучку за накрытым столом. Всем пририсованы, судя по всему, шариковой ручкой, усы.

— Мое семейство, — говорит он у нее за спиной.

Он чуть отдернул занавеску в глубине вагончика и стоит, вытирая волосы полотенцем.

— Прошлое Рождество. Сестра моя обожает фотографировать нас всех вместе, автоспуском, а потом рассылать фотки. Говорит, это дает ей ощущение, что мы — семья.

Вибеке находит его на фотографии, в заднем ряду, слева, возле бородача в возрасте. Он коротко острижен и кажется моложе. Интересно, а как сестра умудряется посылать ему фотографии, когда он постоянно кочует, задумывается вдруг Вибеке. Наверняка у них есть маршрутный лист: где и когда они работают. Хотя если где-то народ валом повалит, они, конечно, задержатся, и прощай, график.

— Кофе что-то крепковато заварился, — говорит она, усаживаясь.

— Отлич-чно, — тянет он, зачесывая гребнем мокрые волосы назад и не сводя с нее глаз.

Он устраивается на диванчике по другую сторону стола и склоняется над кружкой с кофе, чуть не носом в нее влезает. Да-а. Потом растекается в улыбке, откидывается на подушки у стены и смотрит на нее, просто смотрит с улыбкой, точно не ждет ничего большего. Господи, до чего здорово вот просто так быть вместе, звенит у нее в голове. Ей кажется, интуиция подсказывает ей, что она раскусила его: чего ему не хватает, чего неймется.

— Вот это, я понимаю, свобода: ездить с места на место, встречать новых людей. Не обрастать ненужными вещами, — произносит она.

— Где розы, там и шипы, — откликается он.

Голос теплый. Она чувствует на себе его взгляд, сильный настолько, что ее отрывает от земли и она тихо парит.

— Розы опасны, — выговаривает Вибеке. Она почти шепчет.

Он снова раздвигает губы в улыбке. Такой мужик по мне, думает она. И чувствует, физически, телом, что это правда. А тело не врет.

Из окна у нее за спиной сквозит. От водных процедур вагончик отсырел, наверняка окна за шторами запотели. Ей дует в шею и лопатки, она втягивает голову в плечи, прижимает согнутые локти к бокам, губы дрожат. Бр-р-р. Он говорит, что где-то у него был свитер. Она думает: ага, ловит сигнал. И заливается хохотом. Он наклоняется и начинает копаться в ящике под диванчиком, на котором она сидит.

— Долго холода держатся, — говорит она. А хотелось бы ей сказать нечто, что бы их сблизило, подтолкнуло к откровенности.

Он вытаскивает шерстяное одеяло.

— Вот, держи. — С этими словами он поднимается, чтобы передать ей одеяло над столом.

Потолок в вагончике низкий. Одеяло зацепляет чашку и опрокидывает. Он чертыхается. Голос звучит грубо. Кофе разливается по столу, стекает на пол. Она замечает, что у корней волосы у него мокрые.

Юн досматривает последний комикс и встает. Ему надо в туалет. Он снова бросает взгляд на девочку. Она все спит. Он видит белую пленку в растворе век. Пора бы ей проснуться, думает он. Стоит, терпеливо ждет. Она спит себе как спала. Ему приходит в голову, что у нее особенные глаза, раз они во сне подергиваются белой пленочкой. Ему не терпится разбудить ее и рассказать об этом. Но тут она широко распахивает глаза и смотрит на него.

— Мне надо в туалет, — сообщает Юн. Девочка закрывает глаза. Юн видит, что она снова уснула. И думает: наверно, она спала и когда смотрела на меня.

Одеяло греет. Вибеке не сводит глаз с его узких, сильных рук, пока он проворно отрывает от рулона полотенце за полотенцем и раскладывает их по столу и покрытию на полу. Бумага буреет от кофе.

Когда Юн открывает дверь, та скрипит. В доме тишина. В коридоре черно. Наверно, те, кого он слышал, погасили свет и ушли. Или легли спать. И Вибеке уже сто раз хватилась его. Он едва может разобрать, что ворох у перил лестницы — это пакеты и какая-то одежда. Он вытаскивает пистолет из заднего кармана и сжимает его в правой руке. Вслушивается. Потом пригнувшись крадется к той двери, где, по его расчетам, должен быть туалет. Осторожно открывает дверь. За ней еще одна спальня. У стены слева и справа по кровати, на полу между ними от порога до окна лоскутная дорожка. Одна постель застелена. Над второй светит миниатюрная лампа. Похоже, кто-то только что вылез из кровати: белье смято, на полу рядом с ней раскрытая книга.

Юн притворяет дверь. А где-то в мире в эту самую секунду кого-то пытают, думает он. Кстати, пыточная камера может быть и здесь, прямо в доме, и в ней кто-то томится, а его, Юна, задача найти узника и освободить. Вот только с чего начать? Он толкает следующую дверь, похожую на шкаф, но с ручкой и замком. Внутри нащупывает выключатель и зажигает свет. Под скошенной крышей стоит унитаз с деревянным сиденьем.

Юн струей выписывает круги на жидкости в толчке. Пахнет здесь не так, как дома. Он нажимает на кнопку, провожает взглядом исчезающую в сливе воду и внезапно вспоминает лето, и как он любит валяться в кровати и смотреть на белое небо и думать, и как все будет, когда его не станет.