— Есть такая догадка, тетушка, — угрюмо сказал я. — Дело в том, что дед не умел плавать, а выловили его из озера. С какой стати он туда полез?

— Он мне никогда не говорил, что плавать не умеет. Ты точно знаешь?

— Точно, и прошу вас, тетушка, помочь мне.

— Так всегда, охотно. — Она снова засуетилась, будто бы именно сейчас надо было куда-то бежать, хватать убийцу и тащить его на Гревскую площадь, где уже приготовлена виселица.

— Вот что, тетушка, — остановил я ее порывы. — С этого часа назначаю вас своим помощником, Ватсоном. Основную работу буду делать я, а вы, как местный житель, разбирающийся в хитросплетениях и интригах местной жизни, знающий все тайны Мадридского двора, походите по знакомым, поспрашивайте, поинтересуйтесь, не знает ли кто чего, не слышал ли, не имел ли на деда зуб. Задание ясно?

— Вадим! — взмолилась тетушка Краб. — Да говори ты простым языком. А то: ватман какой-то, Мадрид… Испанцев здесь сроду не было.

— Ладно. Ваша задача: походить по домам, покалякать и, будто бы вспоминая деда, перевести разговор на него. Узнать: кто радуется его смерти, а кто искренне опечален. Так мы сузим круг подозреваемых.

Тетушка смотрела на меня, округлив от удивления глаза.

— Ясно? — рявкнул я довольно решительно.

— Ой! — Она даже подскочила. — Все поняла, все. Сейчас же и пойду.

— Можно не торопиться, — сказал я более мягким тоном. — Главное, действуйте с предельной осторожностью. Хитро. Чтобы не выдать себя. Вы можете наткнуться на главного преступника, и он обо всем догадается. И тогда, вполне возможно, и вы и я окажемся на дне того же самого озера.

Мне не хотелось понапрасну запугивать старушку, но она должна была ясно представлять себе всю степень опасности. Было бы весьма печально, если бы в Полынье появилась еще одна жертва. Сам же я решил действовать следующим образом: вызвать огонь на себя, показать всем, что я подозреваю, что дед умер не своей смертью, и с этой целью я и приехал в Полынью — найти преступника. Это был единственный способ заставить его занервничать, как-то проявить себя, привлечь его внимание к моей персоне. Это был рискованный ход, но иного выбора у меня не было. И рано или поздно мы обязательно должны были бы сойтись лицом к лицу.

Сбегав домой и взяв соломенную сумку, я отправился в магазин за продуктами, посчитав, что в этом центре народного парламентаризма я засвечусь быстрее всего.

На перекресток я вышел одновременно с пятидесятилетним мужчиной, сухощавым, с короткой бородкой, в круглых очках и панамке. Некоторое время мы шли рядом, делая вид, что не замечаем друг друга. Он также держал в руке соломенную сумку — изделие местных умельцев. Наконец мужчина повернул голову в мою сторону, приподнял панамку и сказал:

— Разрешите представиться — доктор Мендлев. А вы, насколько я понимаю, племянник покойного Арсения Прохоровича?

«Ну вот, — подумал я. — На ловца и зверь бежит. Будем считать его номером первым».

— Нет. Я его внук. Вадим Евгеньевич Свиридов.

— Густав Иванович. Поселок наш маленький, и о вас уже прошел некоторый слух. Очень рад, что в Полынье появился еще один интеллигентный человек. А то, знаете ли, живем мы довольно дико… Ну-с, вы ведь тоже собрались в магазин?

— Вне всякого сомнения. Наши соломенные сумки выдают конечную цель.

— Да-с, это продукция одного здешнего мастера. Разрешите прежде всего принести вам свои глубокие соболезнования…

— Полноте, прошло столько времени. Скажите лучше, что это на нас надвигается столь устрашающим образом?

Из-за поворота вышла группа женщин, числом около пятнадцати, и, размахивая соломенными сумками, направилась в нашу сторону. Шедшие впереди несли транспарантик, на котором было написано: «Движение свободных матерей Полыньи — ДСМП». Сопровождал группу раскачивающийся словно на шарнирах милиционер с багрово-красным лицом и в сдвинутой на затылок фуражке.

— Ах, это! Это у нас такая женская организация. Не то феминистки, не то… — Доктор Мендлев не окончил фразу, мы посторонились, пропуская демонстрацию, причем милиционер (очевидно, это и был Петр Громыхайлов, нанятый местным нуворишем) чуть не отдавил мне ногу своим сапогом. — Бациллы демократии, — равнодушно добавил Густав Иванович.

— Все как у людей?

— Ну что вы! Цивилизация добралась и до наших Богом забытых мест.

— А милиция на что? Чтобы не произошло столкновения с «Движением свободных отцов Полыньи»?

— Нет. Очевидно, блюститель идет по своей надобности.

— Этой «надобности», мне кажется, ему уже хватит.

— Вы наблюдательны, Вадим Евгеньевич. Да-с, господин Громыхайлов страдает этой извечной русской болезнью.

— Ну отчего же она только «русская», Густав Иванович? Вы нам льстите.

— Так ведь пьют-с. И страшно. Уверяю вас как врач.

— Да и пусть пьют, коли жизнь такая.

— А какая, Вадим Евгеньевич?

— Да хреновая, мать ее за ногу, Густав Иванович, в кочерыжку.