– Ты живой? – раздался снаружи голос Гринберга и хруст снега под унтами. – Ничего не сломал?

Голос летчика был неподдельно озабоченным. Было ясно, что он сейчас искренне заботится о младшем товарище.

– Вроде нет. – Стаднюк с опаской ощупал себя и подумал, что, наверное, так все люди – иногда они мизерны и тщедушны, а иногда вырастают до размера великанов. Когда забывают о себе, а помнят обо всех. Тогда ведь не страшно. Только страх делает человека жалким. Слепым, глухим и уродливым.

– Ну и прекрасно! – Воздухоплаватель протиснулся в люк. – Даже электричество не вышло из строя.

Он завернул все вентили на баллонах системы дыхания и сел, облокотившись на мягкую обшивку стены.

– Обошлось, – улыбнулся он, отдышавшись. – Могло быть гораздо хуже. Видно, у нас обоих сегодня счастливый день. Ладно, надо доложить о посадке товарищу Дроздову.

Гринберг принялся возиться с рацией, из эбонитовых наушников послышался писк и шорохи эфира, среди которых изредка слышались невнятные человеческие голоса и обрывки музыкальных фраз.

– Первый, Первый, здесь Эс-четыре, – забубнил в микрофон Гринберг. – Первый, ответьте Эс-четвертому.

Работающая рация источала сильные, непривычные Павлу запахи микропористой резины, теплого эбонита, особой военной краски и разогретой на радиолампах пыли. Лампочки и шкалы светились в полутьме таинственным, завораживающим светом.

Стаднюк слушал эфир и радовался своему пусть мелкому, но такому настоящему и осязаемому счастью – вот он, обычный парень, совершил самый настоящий полет на всамделишном стратостате и теперь сидит перед настоящей военной рацией.

Гринберг монотонно бормотал минут пять. Павел начал мерзнуть – наверху бушевала метель и подвывал ветер, зашвыривая в кабину горсти колючего снега. Стаднюк разглядывал спину Гринберга и думал, что хорошо было бы, если бы Дроздов не ответил им. А вдруг ветер унес их так далеко, что рация уже не достанет? Тогда не надо будет бояться Дроздова и похожих на него людей, а можно будет начать совсем другую, вольную жизнь, как в книгах Хаггарда и Фенимора Купера.

В наушниках послышался чужой голос:

– Эс-четыре, я Кама-двенадцать, не уходите с волны, буду брать пеленг.

– Есть! – довольно ответил Гринберг и повернулся к Павлу. – Это зенитчики. Сейчас они нас засекут и вышлют кого-нибудь.

Он нажал кнопку на микрофоне и спросил:

– Кама-двенадцать, вы дадите нам наши координаты?

– Это секретная информация, Эс-четвертый, не покидайте волну.

Воздухоплаватель отпустил кнопку и отложил микрофон.

– Ага, значит, будем тут куковать неизвестно сколько, – вздохнул он, оглядываясь на Стаднюка. – Холодно?

– Немного, – признался Павел.

– И согреться теперь нечем.

– Может, костер разжечь?

– Может, и сошло бы, да товарищ Дроздов, скорее всего, надерет нам задницу за такую инициативу. Скажет, мол, место посадки секретное, а вы, дескать, демаскируете позицию светом костра.

Павел поежился и поднял меховой воротник. В пальтишке он бы уже задубел до полусмерти.

Вскоре метель начала стихать, а в разрывах туч иногда появлялась луна, заливая мертвенным светом мрачный ельник, в котором покоилась обрезанная гондола стратостата. Оболочка воздушного шара, освободившись от веса, взмыла в небо и была унесена ветром на неизвестное расстояние.

Наконец рация зашипела громче:

– Я Кама-двенадцать, ответьте, Эс-четвертый! – раздался голос в наушниках.

– Я Эс-четвертый, слушаю! – ответил Гринберг.

– Можете переходить в режим приема, мы вас запеленговали. Берегите питание батарей, но эфир слушайте.

– Есть!

– И скоро нас теперь найдут? – поинтересовался Павел.

– Все зависит от того, насколько далеко мы от проезжей дороги. Если близко, нас подберут в скором времени. Если далеко, то будут снаряжать группу лыжников и двигаться на пеленг. Тогда мы суток двое можем здесь проторчать.

– Замерзнем, – стуча зубами, сказал Павел. – Может, начать собирать ветки для костра? Разожжем его в крайнем случае.

– Ну, давай. По крайней мере за работой согреемся.

Выбираясь из кабины, Павел подивился тому, как устроен люк – он не просто плотно прилегал к резиновой прокладке, а прорезал ее острой кромкой, впиваясь в резину для большей герметичности.

«Зазеваешься, так и руку оттяпает», – поежился он, а потом удивился тому, что, когда забирался в гондолу, не обратил на устройство люка никакого внимания. Как будто во время полета в голове что-то сдвинулось и теперь постепенно раскручивало разум, заставляя воспринимать и осмысливать окружающее более детально.