– - Куда идешь, Красная шапочка?
– важно спросил я.

– - К бабушке, - ответила Красная шапочка по инерции, - она заболела.

– - Покушать ей несешь?
– продолжил допрос я.

– - Естественно, - сбилась с продуманного ответа Красная шапочка.

– - А волков не боишься?
– грозно спросил я.

– - Боюсь, - сказал Красная шапочка, - но что делать, так в сказке.

– - Сказка - ложь, но в ней намек, - процитировал я, - добрым молодцем урок.

– - Вы что несете?
– спросила учительница.
– В сказке такого текста нет.

– - Но он же не Волк, - возмущенно сказала Красная шапочка, - он - Вовка.

– - Вова, ты что делаешь на сцене?
– сказала учительница.

– - Я хочу играть в пьесе, - сказал я.
– Только не Волка, а - себя.

– - Так не положено, - сказала учительница.
– И вообще, Красную шапочку играет Лиза Застенская, а Волка играет Сидоров. Где Сидоров?

– - Тут я, - сказал толстый Сидоров, пряча конфету, полученную от меня за щеку, - мы с Вовочкой поменялись, и у меня зуб болит.

Учительница посмотрела на толстую щеку Сидорова:

– - Да у тебя же флюс, тебе к врачу надо.

– - Еще чего, - гордо сказал Сидоров и убрал конфету из-за щеки.

– - Теперь нету флюса, - жалобно сказала учительница.

– - Не будет тебе Волка, - тихо сказал на сцене я Красной шапочке. Глупости все это, волки не разговаривают. Лучше вместо него буду я.

– - Но ты же не можешь меня съесть, - заметила Красная шапочка.
– Вовочки детей не едят.

– - Как знать, - загадочно сказал я, - всяко бывает.

– - Где твой флюс?
– не унималась учительница.

– - Какой такой плюс?
– отбивался толстый Сидоров...

...Запись в дневнике: "Ваш сын сорвал репетицию спектакля, прошу родителей зайти в школу".

18

Я в детстве был трусоват. Я и сейчас трусоват. Но несколько раз бывали в моей жизни, когда трусить было еще опасней, чем проявлять смелость. И я ее проявлял. От страха.

Странно устроен человек, когда он маленький. Все смеются, а мне плакать хочется. Бывает наоборот. А иногда, когда волнуюсь, слезы сами текут. Или задыхаться начинаю, особенно, если поплачу. Хочу что-то сказать, а вместе со слезами сопли текут и горло что-то сжимает, одно иканье получается.

Так же и со смехом. Нападет порой смех в такой серьезной ситуации, что все на меня ошеломленно смотрят. А я смеюсь.

Папа говорил, что это истероидный смех, для разрядки нервного напряжения. Но я никогда истеричным не был, истерики - это любимое занятие ябеды Клавки. Как начнет визжать ни с того, ни с чего. Или рыдать, будто на могилке Неизвестного солдата.

Нет, маленький человек устроен не совсем правильно. И странно. Хотя от этих странностей не только вред бывает.

Попал как-то я в неприятность. Мы с Лизой из школы шли, ее портфель нес. И захотел я Лизе стрекоз показать. В старом котловане, где когда-нибудь построят дом, после дождя получилось настоящее озеро, и над ним летали громадные стрекозы с крыльями из слюды. Они летали совершенно бесшумно, не то что мухи или жуки, и выписывали над неподвижной водой разные фигуры. Как будто фантастические самолетики с махающими крыльями. Махолетики.

И тут у самого котлована нас встретило трое больших мальчишек.

Я немного знал этих мальчишек, они водились с Васькой. А Ваську я не любил, побаивался и, после страшного случая с кошкой, вообще обходил его стороной.

Каков Васька - таковы его друзья. Мальчишки сразу окружили нас, дернули Лизу за косичку и стали громко говорить всякие гадости.

– - Смотри, какой ухажер, - сказал один, с рыжей челкой.

– - Этот пацан из Васькиного двора, - сказал второй.
– Он что, девчатник?

– - Давайте их в озеро бросим, - сказал третий, - там, говорят, сом живет огромный, а сомы человечину едят.

– - Не едят, а сосут, - поправил его с рыжей челкой.

Они так стояли и разговаривали, будто были совсем одни и будто не обо мне с Леной говорили. И это было очень неприятно. У мне внутри все сжалось и я испугался, что описаюсь.

И этот испуг все изменил. Оказалось, что страшней мальчишек, страшней загадочного сома, который сосет человечину, описаться на глазах у Лизочки Застенской.

И я хотел что-то сказать, даже подраться, хотя как бы я дрался с тремя здоровенными мальчишками, и, вдруг, засмеялся.

Я засмеялся, нагнулся, поднял здоровенный булыжник, так что камень едва в руке поместился, и, продолжая смеяться, пошел на того, что с рыжей челкой.

Смех вышиб слезы, сквозь повлажневшие глаза я, как сквозь запотевшее стекло, увидел, что рыжий отступил, и тогда я повернулся к остальным мальчишкам, смеясь все громче, до рвоты...

Очнулся я потому что Лиза вылила мне на голову воду из котлована. Вода была вонючая, пахла тиной и еще чем-то противным. Оказалось, что я сижу прямо на траве и по-прежнему сжимаю в руке булыжник. А мальчишек нет. Убежали.