Есть и четвертый пункт, противоречащий третьему. Убийство произошло около половины девятого утра, когда в парке находились люди: молодые мамочки с колясками, студенты, спешащие в университет, праздные прохожие. Супруги Крымовы плавали на лодке, но вдруг Антон надел на голову своей жене мешок, и столкнул ее в воду. Всё это видели десятки человек на берегу. Не один-два свидетеля, а десятки!

Надо быть полнейшим идиотом, чтобы так поступить.

Антон же не похож на идиота. Он отрицал свою вину, и говорил, что отвернулся на минуту, чтобы отыскать лекарство от головной боли. Потом услышал всплеск, обернулся, но жены ни в лодке ни в воде не обнаружил. Плавать Крымов не умеет, потому стал править к берегу, а когда причалил, его тут же схватила полиция, вызванная прохожими.

Тело женщины водолазы вытащили буквально через полчаса. А еще через пятнадцать минут труп пропал.

PS Как известно, игра в шахматы заключается в том, что по шестидесяти четырем квадратам двигаются фигуры. Но до начала игры надо правильно установить шахматную доску. Она всегда располагается так, чтобы слева от игрока крайним был чёрный квадрат. И вот, три года назад я расположил доску по всем правилам.

В поезде было душно и ужасно воняло рыбой.

Но не во всем поезде — нет. Даже не во всем вагоне, а именно в той его части, где притулилась у окна серая мышка, прижатая к желто-серой стенке большущим крапчатым баулом. Вот из него-то и доносились ароматы, достойные лучших помоек Франции.

Баул принадлежал тучной тетке, которая без умолку трещала про своего племянника Васечку, у которого разыгралась подагра, и про оставленного дома кота, Васечкиного тезку — у него, кажется, сделался запор из-за того, что он объелся рыбы. Она все говорила, говорила — про приплод коровы Мурки, про низкую зарплату и про что-то еще — а серая мышка, прижатая к стене баулом, уже не вникала в суть слов тетки. Только думала, что если через пять минут она не приедет на свою станцию, то так и погибнет здесь во цвете лет от недостатка кислорода и переизбытка ненужной информации. Голова начинала гудеть, колеса поезда монотонно стучали, и мышке показалось, что ее соседка читает рэп.

Серую мышку звали Иванна, и она ехала из Москвы начинать новую жизнь. Что ж, рождаться всегда нелегко. Особенно, если тебе тридцать лет, и до этого твоя жизнь текла размеренно и плавно. Была работа, друзья, любимый человек.

А потом раз — и этого не стало. Все изменилось. Но не вокруг — друзья и родные никуда не делись. Просто ты стала другой.

Иванна посмотрела за окно, но не туда, где мелькали столбы и деревья, а на свое отражение. Днем в стекле оно еле заметно, и все же его можно разглядеть. Кажется, кто-то наблюдает за тобой с другой стороны окна, и ты смотришь сам в себя, как в зеркало.

Те же серые глаза, волосы цвета выгоревшей на солнце пшеницы, острые черты лица и родинка притаилась слева, возле самого носа. Все та же серая мышка в сером пальто, с серым зонтом. Та, да не та.

Иванна вздохнула, и покосилась на женщину, которая по-прежнему что-то ей рассказывала. Пришлось пару раз кивнуть, чтобы изобразить участие в беседе.

Не та. Только взгляд прежний — сканирующий, пронзительный, изучающий. Ее лицо было сложно запомнить, но сама она не забывала никого. Женщина-рентген, так ее называли коллеги из убойного.

Когда Иванна положила на стол начальнику заявление об уходе, он удивился. Когда узнал, что она уезжает из Москвы навсегда, в провинциальный городок, без всяких перспектив, у него едва не случился апоплексический удар. Однако, переубедить упрямую серую мышку невозможно. Это знали все, включая ее начальника.

Оставив прошлую жизнь, она еще не начала новую, и все, что было залогом будущего — бумажка с рекомендациями и несколько сохраненных в сотовом номеров. Остальные Иванна удалила за ненадобностью, как и свои страницы в соцсетях — к чему они нужны в новой жизни?

Поезд тяжело вздохнул, ухнул, и застучал с другой частотой. Реже и реже, пульс железного змея становился тише, колеса взвизгнули в последний раз, и пассажиры ощутили легкий толчок. За окном высились три башенки вокзала города N, а стрелки часов на центральной дернулись в унисон и слились в одну — под цифрой двенадцать. Иванна встала.

— Ой, деточка, как жалко, что ты выходишь! — как-то весело огорчилась тетка, водружая на место Иванны еще один баул, который стоял у нее под ногами. — Удачного тебе отдыха! Ни пуха, как говорится, ни пера!

— К черту, — не глядя бросила серая мышка. Как-то в начале дороги, пять часов назад, соседка спросила ее, зачем и куда она едет. «Отдохнуть хочу», — только и ответила Иванна. И это было почти правдой — она искала покоя, который не могла обрести в мегаполисе.

— Выходим, не задерживаемся! — крикнула проводница от дверей, и Иванна с облегчением покинула душный вагон, подхватив свой серый чемоданчик, сумку и зонтик.

Маленький тихий вокзал показался столичной гостье едва ли не заброшенным. После московской суеты она словно попала в другой мир. В городе N кроме нее вышли еще три человека. Всех троих встречали родственники и друзья, поэтому скоро на перроне осталась одна Иванна. Только теперь она по настоящему ощутила, что стоит на пороге новой жизни, новой себя, и не спешила делать первый шаг в светлое будущее. Оно не то, чтобы пугало, а скорее, скалилось из-за угла, как неприрученная бродячая собака.